Ловушка под водой, стр. 87

Это касается и выживших водолазов. «С нами поступили несправедливо, но я не считаю, что мир мне чем-то обязан, — говорил мне Дейв Риггз. — Я считаю, что мир должен быть честен сам с собой. Я считаю, что те сильные мира сего, которые запустили всю эту ситуацию, должны понести ответственность. И у меня нет ни малейшего ощущения, что это происходит или произойдет. Я не говорю, что Роджер и Харальд — единственные виновные. Но я определенно считаю, что Роджеру и Харальду есть за что отвечать гораздо больше, чем они ответили». Риггз, чьи отношения с женой становились все более напряженными, говорил, что старается не вешать все свои проблемы на Харальда, Роджера и крупных игроков проекта. «Это не их вина, что мой брак разрушен. Я их не виню, — говорил он. — Я виню их в убийстве Билли и Тима — и в том, что они чуть не убили меня».

Стоит чудесный, безоблачный день 2013 года, когда я стучу по клавишам, — точь-в-точь как та лучезарная среда 1999 года, когда пятеро водолазов отправились в туннель, а вернулись только трое. Я сижу на кованой скамейке на Дир-Айленде и смотрю на Массачусетский залив. Вдалеке, за белыми парусами, покачивающимися на мягких синих волнах, едва просматривается шпиль из тусклого гранита. Хотя маяк кажется стражем на самом краю горизонта, на самом деле он находится всего милях в пяти от меня. Больше столетия маяк Грейвс-Лайт служил ориентиром для мореплавателей, выходивших из залива на судоходный фарватер в Бостонскую бухту. Но я стал воспринимать его как ориентир иного рода, поскольку туннель Дир-Айленд проходит прямо под ним. Пусть мне и приходится щуриться, чтобы разглядеть этот маяк, я знаю, что точка у дальнего конца туннеля, где сделали свои последние вдохи Билли и Тим, находится почти вдвое дальше, не говоря уже о сотнях футов под этими синими волнами.

Я сижу на скамейке Тима, и на табличке выбито: памяти тима нордина 1960–1999. В двадцати футах справа от меня стоит точно такая же черная скамейка с табличкой, на которой указаны годы жизни Билли: 1965–1999. В нескольких сотнях футов позади меня на острове возвышается еще один мемориал. На копии одной из тех пятидесяти пяти насадок-диффузоров в форме модулей «Апполона», что лежат на дне океана, Управление водных ресурсов штата Массачусетс (MWRA) закрепило табличку, сохранив те самые слова, которыми авторы писем в Boston Globe превозносили безвестных водолазов: обыкновенные герои.

Калейдоскоп гуляющих, бегающих и проезжающих мимо меня на велосипедах людей по популярной общественной пешеходной дорожке, опоясывающей Дир-Айленд, — лишь одно из свидетельств возрождения Бостонской бухты и Массачусетского залива. Другое — непрекращающийся поток рыбаков, расставляющих удочки рядом со мной на променаде или проплывающих на лодках в поисках ежедневного улова полосатого окуня и луфаря, которые больше не покрыты раковыми опухолями. Зрелище становится еще более поразительным, если учесть, что они рыбачат в тех же водах, куда когда-то без всякого стеснения изливались сточные воды со старой станции Дир-Айленд. В значительном количестве вернулись и другие местные виды рыб, а также тюлени и морские свиньи. Опасения о том, что туннель навредит китам и другим морским млекопитающим залива, пока не подтвердились.

Другая сторона Дир-Айленда выходит на Бостонскую бухту, где привычным уловом становится камбала, а виднеющийся через синюю гладь воды силуэт центра Бостона сверкает небоскребами. Суета вдоль 2,6-мильной пешеходной зоны, окаймляющей Дир-Айленд, дублируется на всем протяжении нового 39-мильного променада HarborWalk, который делает доступной для общественности большую часть побережья бухты. Теперь эта дорожка тянется от северной окраины города, где у побережья Чарльстауна стоит корабль ВМС США Constitution, до Сипорт-Дистрикт — бывшей пустоши из заброшенных парковок, которая ныне бурлит лучшими ресторанами и отелями, просторным конференц-центром и сияющим новым зданием Института современного искусства. И она тянется дальше на юг, мимо городских пляжей Южного Бостона и Дорчестера, привлекающих толпы семей и любящих покрасоваться подростков с тех пор, как они перестали регулярно закрываться из-за повышенного уровня бактерий. Возрождение гавани, которую федеральное Агентство по охране окружающей среды называет «великой американской жемчужиной», оказалось столь глубоким, что центр притяжения Бостона неумолимо смещается из Бэк-Бей к набережной. Масштабная очистка Бостонской бухты служит напоминанием о том, что даже в эпоху, когда роль государства умалялась и высмеивалась, оно по-прежнему способно творить великие дела на благо общества. И все же эта открыточная картинка возрожденного Бостона также напоминает мне о словах матери Билли, сказанных во время одного из моих предыдущих визитов с ней к этим скамейкам: «Люди здесь никогда не должны забывать о жизнях, которыми было заплачено за чистоту этой гавани».

Примерно в то же время, когда состоялся тот разговор с Ольгой на Дир-Айленде, у меня был похожий диалог с матерью другого водолаза, когда мы сидели на другой скамейке. После того как судебные приставы вывели Ди Джея из федерального зала суда оглашения приговора, я вышел из галереи вместе с Лоррейн и ее сестрой. Из коридора за пределами зала суда открывается панорамный вид на Бостонскую бухту сквозь массивную изогнутую стеклянную стену высотой в семь этажей и протяженностью почти в четыреста футов. Здание суда Моукли стоимостью 228 миллионов долларов — одно из новейших архитектурных украшений Бостона, спроектированное той же фирмой, что занималась строительством стеклянной пирамиды-пристройки к Лувру в Париже. Пока мы спускались на лифте в вестибюль, Лоррейн сказала мне, что чувствует, как тревога внутри нее просто испаряется. Она знала, что ее сыну предстоит долгий путь, если он хочет навсегда оставить наркотики в прошлом. Но она питала надежду, поскольку он уже год держался в чистоте. «Мне нужна сигарета», — произнесла она. Я последовал за ней, когда она вышла через парадную дверь, повернула налево и отыскала изогнутую гранитную скамейку в зеленом парке, змейкой вьющюся между зданием суда и гаванью.

Отвернувшись от гавани и глядя в противоположном направлении, она разглядела верхушку 52-этажной Пруденшал-тауэр, возвышающуюся над Бэк-Бей. Ее отец-плотник помогал строить эту достопримечательность, будучи защищенным едва ли не одной лишь медалькой Девы Марии, которую он хранил в кармане, — той самой медалькой, которую Ди Джей привязал к своей кепке в день, когда Билли и Тим погибли, а он сам чудом уцелел.

Быстро докурив сигарету до фильтра, Лоррейн обронила: «Ди Джей как-то сказал мне: „Мам, надо побывать на этих работах, чтобы увидеть то, что делаем мы. Ты себе этого не представляешь“». Она замолчала, выдохнув струйку дыма уголком рта. «Ну, оглянитесь вокруг, — обратилась она ко мне, указывая на все высотки, взмывающие над центром города и окаймляющие гавань. — Кто возвел все это, как не такие люди, как он? Если подумать, дело не во врачах и юристах. Все держится на таких парнях, которые берутся за дело и способны довести его до конца. Здания строятся, поезда идут, самолеты летают благодаря таким людям, как мой сын, которые выходят туда и умеют собирать все воедино».

Лоррейн преррвалась, чтобы прикурить еще одну сигарету Benson & Hedges, и, подняв глаза, увидела задние фонари бронированного фургона, выезжающего со служебной парковки суда в сторону шоссе. «Кажется, Ди Джей был там», — с надеждой помахав рукой, произнесла ее сестра Энн. Лоррейн кивнула, зная, что машина везет ее сына обратно в камеру.

Ди Джей вышел на свободу спустя несколько месяцев после того разговора и примерно через месяц после десятилетия со дня гибели Билли и Тима. Он рассказывал мне, что написанные мной статьи о происшествии в туннеле помогли ему легче адаптироваться после тюрьмы. Хотя он опасался, что старые друзья и знакомые вокруг Уолтема будут переходить на другую сторону улицы, избегая его из-за ограбления банка и наркотиков, он испытал облегчение, столкнувшись с противоположной реакцией. Люди сами разыскивали его и говорили, что чтение о его испытаниях в туннеле помогло им наконец понять его падение в годы после аварии. Я был благодарен за то, что они увидели в Ди Джее то же самое, что разглядел я, — парня, прошедшего через ад и совершившего массу ужасных поступков, но оставшегося в душе хорошим человеком.