Ловушка под водой, стр. 77
Со временем Кин стал одним из ведущих авторитетов в США по вопросам ПТСР. Он разработал наиболее широко используемые методы оценки этого расстройства, от которого, как считается сегодня, в тот или иной момент жизни страдают 24 миллиона американцев 331, то есть около 8 процентов населения. И оно поражает не только фронтовиков, но и самых разных гражданских лиц: от полицейских и парамедиков до жертв изнасилований и детских психологических травм. Хотя за прошедшие годы появилось множество методов лечения, все они имеют свои недостатки. Кин признает, что волшебной таблетки не существует, но продолжает настаивать на когнитивно-поведенческой терапии (включающей экспозиционную), поскольку она имеет больше всего доказательств эффективности и поддерживается Институтом медицины. Фигли же пришел к выводу, что чрезмерный упор специалистов в области психического здоровья на доказательную медицину слишком ограничен, так как немало людей ненавидят экспозиционную терапию, а некоторым она, судя по всему, даже наносит повторную психологическую травму. Тем не менее оба эксперта сходятся в одном: тем, кто страдает ПТСР, необходимо найти способ лицом к лицу встретиться со своей травмой, если они хотят надеяться на возвращение к нормальной жизни.
Хотя ПТСР родилось из Вьетнамской войны, оно описывает психологические раны, которые уходят корнями вглубь всей военной истории человечества. Один из коллег Кина по бостонскому госпиталю для ветеранов получил премию «гениев» от Фонда Макартура за работу по выявлению параллелей с ПТСР в древнегреческих эпических поэмах «Илиада» и «Одиссея» и применению этих знаний в современной терапии. Тот психиатр 332 обнаружил у своих пациентов из числа ветеранов те же вспышки ярости, тягу к опасности и бесцельность существования, которые Гомер приписывал Ахиллу и Одиссею. Путь домой после пережитой травмы может оказаться не менее опасным, чем любое поле боя.
Поняв, что у него ПТСР, Хосс потребовал прописать ему таблетки, чтобы все это исчезло. Вскоре он узнал, что лекарства могут лечить сопутствующие расстройства вроде депрессии и тревожности, но от самого ПТСР медикаментов не существует. Терапия будет не просто важна — она станет жизненно необходимой. Экспозиционная терапия показалась Хоссу особенно жестокой. Ему было достаточно тяжело снова и снова рассказывать терапевту жуткую историю о туннеле. Но вдобавок к этому, стоило какому-то осколку воспоминаний о туннеле промелькнуть в голове — где бы он ни находился, — Хосс был вынужден заставлять себя думать об аварии во всех подробностях, от начала и до конца. Цель состояла в том, чтобы вызывать тревогу достаточно часто, пока терзающие его кошмары не потеряют зубы. Как и других жертв ПТСР, его учили прорабатывать пять вопросов: Что произошло? Почему это произошло? Почему я вел себя именно так в тот момент? Почему я веду себя так сейчас? (Иными словами: С ума ли я сошел?) И смогу ли я выжить, если это повторится снова? Поскольку для выздоровления критически важно сохранять надежду, терапевт помог Хоссу встретиться лицом к лицу с самым страшным воспоминанием его травмы. Для него этот момент наступил тогда, когда они погрузили тела Билли и Тима на прицеп и попытались завести «Хамви», но двигатель не заводился. Именно тогда Хосс ощутил, как тяжесть неизвестности столкнулась со страхом: пустой взгляд и безжизненное тело его близкого друга предвещали его собственную вероятную участь.
Определив эту наивысшую точку боли, терапевт перешел к другим формам когнитивно-поведенческой терапии. Он велел Хоссу надеть водолазное снаряжение и опуститься на дно бассейна, прибавляя по несколько минут к своему «времени под водой» с каждым новым занятием.
Хосс усвоил: когда люди переживают трагедию на знакомой территории, эта территория может стать для них токсичной. Нередко пилоты, выжившие в авиакатастрофе, или пожарные, уцелевшие при обрушении крыши высотного здания, начинают испытывать панический страх перед какими-то аспектами своей работы — например, у них развивается парализующая боязнь высоты или замкнутых пространств. Эта фобия обычно является лишь проявлением общего страха перед тем, что их работа, которую они годами выполняли героически, стала смертельно опасной. Время, проведенное Хоссом в снаряжении на дне бассейна, помогло ему понять: опасным был не сам дайвинг, не воздушный баллон и не нахождение под водой или ниже уровня земли. Он осознал, что смертельную опасность представляла конкретная задача, которую его попросили выполнить в туннеле Дир-Айленда, и чудовищно несовершенная система, предоставленная ему для этой работы.
Как бы ни был угнетен Хосс, он решил пройти терапию до конца. Они с женой Хезер планировали построить красивый дом на участке в Кер-д’Алене, купленном еще до работы в туннеле, однако Хосс не получал от этого никакого удовлетворения. Пока она продолжала работать полный день, Хосс большую часть дня проводил в постели, порой поднимаясь только ради сеансов терапии. Он видел, что жена пытается его поддержать, но одно из печальных последствий ПТСР заключается в том, что погруженные в свое горе и эгоцентричные люди, страдающие этим расстройством, часто кажутся неблагодарными тем, кто пытается им помочь. Хосс замечал, что они с Хезер говорят друг с другом все меньше и меньше.
Впрочем, со временем он начал замечать медленные, скромные улучшения своего состояния. Он пытался вернуть прежнего себя — парня, который любил делать приятные сюрпризы другим, компанейского человека, тайком оплачивавшего общий счет в ресторане. Он взял два старинных ружья из тайника Тима и велел оформить их в красивые витрины-экспозиторы. Он отправил их в подарок родителям и брату Тима. Затем он полностью отреставрировал водолазный шлем Тима, распорядившись написать имя Тима черным курсивом на боку желтого шлема. И отправил его Джуди.
В первую годовщину смерти Тима Хосс и Хезер снова остановились у Джуди в провинции штата Вашингтон и вместе с ней взялись за тяжелую работу по расхламлению дома. В одном из шкафов, где Джуди хранила вещи Тима, Хосс нашел коробку. Открыв ее, он почувствовал, как у него внутри все оборвалось. — Джуди, я хочу, чтобы ты избавилась от этой коробки, — мрачно сказал он.
Ей не нужно было объяснять почему. — Ты же знаешь, я не хочу.
В коробке лежала одежда, в которой Тим был в день аварии: его серый свитшот, красные спортивные штаны и даже красные трусы. Эту одежду, разрезанную парамедиками при попытке реанимировать его у шахты, вернули руководству профсоюза в Бостоне, а те переслали ее Джуди. Как и со многим другим, что принадлежало Тиму, она не могла с этим расстаться.
— Думаю, тебе стоит это сделать, — сказал ей Хосс. Он понимал ее сентиментальность, но считал, что это уже перебор. — Наверное, мне сложнее, — признался он, — потому что, когда я увидел эту коробку, меня отбросило ровно на год назад. Это было так, — говорил он, — будто я и не проходил никакой терапии, лечения и вообще ничего. Точно я снова оказался в том туннеле.
В том шкафу хранилось кое-что еще — коробка, которую Джуди привезла с собой из Бостона. В ней был прах Тима. Тим как-то вскользь обмолвился, что после смерти хочет быть кремированным и развеять прах над морем. Первую часть его просьбы она выполнила, но со второй справиться не смогла. Однажды, когда родители Тима приезжали в гости, Джуди достала коробку с прахом с полки шкафа. Но развеять его казалось слишком окончательным шагом, поэтому коробка вернулась на полку. Их кошка Матта — спасенная Тимом и обожавшая сидеть у него на коленях — облюбовала место прямо перед дверцей этого шкафа.
Почти два года после аварии Хосс не работал и ходил на терапию. В конце концов он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы снова попробовать заняться дайвингом. Он связался со своим прежним наставником из Norwesco — тем самым водолазом, который предостерегал его от работы на Дир-Айленде. Тот устроился в сиэтлскую компанию Global Diving & Salvage. Как он объяснил Хоссу, новое место сильно отличалось от Norwesco. Вся их бизнес-модель строилась вокруг безопасности. Возможно, владельцы брали с клиентов чуть больше денег, но благодаря нулевой толерантности к неоправданному риску вероятность того, что работа закончится дорогостоящими травмами или смертью, была намного ниже. Терапия помогла Хоссу понять: хотя работодатель пренебрег его безопасностью на Дир-Айленде, сама профессия не была изначально опасной. Этих заверений хватило, чтобы убедить его сделать еще одну попытку.