Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 60

К вечеру того же дня выяснилось, что за поток встал и Чджа, по-своему, без единого слова о бумаге. В расписании старших групп появился новый разбор, обязательный, на две седмицы вперёд: «Носитель стихии в строю. Тактика взаимодействия». Первым занятием Ледяной поставил задачу, от которой у половины зала свело скулы: оборона узкого коридора звеном, в составе которого стоит огненосец, — и разбирал её так же скучно, подробно и неотвратимо, как разбирал всё. Страху выдали расписание, и по расписанию страх работал плохо: расписанное перестаёт пугать и начинает зачитываться.

Сэта Ледяной поставил в разбираемое звено без объяснений, четвёртым, на позицию у самого устья коридора, туда, где огонь по всякой здравой тактике держат последним доводом. Двое соседей по звену первые прогоны работали с ним по инструкции, писанной для опасного оборудования: всё точно, всё в срок — и на полшага дальше, чем требовала связка. Долго эта наука не прожила. Узкий коридор Чджа лишнего полшага не вмещал: задача стояла тесная, мерилась тактами, и осторожность в ней снашивалась быстрее, чем нарастала заново. К третьему прогону сосед слева, плечистый силовик из среднего дома, на перестроении просто перехватил Сэта и передал дальше, из руки в руку, тем будничным хватом, каким в тесноте передают своих, а спохватился уже после, по короткой заминке, которая прошла через звено и растаяла. Ледяной видел это со своего места и в общий разбор не вынес: выносить было нечего, коридор объяснил сам.

Вечером новости добрались до стола F7 и получили там собственный разбор. Лук предложил вывести строку Совета на дверях общей комнаты, во всю створку, чтобы читалась с дальнего конца коридора, и предложение утонуло в смехе раньше, чем он дошёл до размера букв. Оки перенёс строку в тетрадь знак в знак и приписал от себя: «Печать без подписи — самая крупная казённая бумага, какая есть. К нам применена впервые». Судзу закрыла планшет движением, каким закрывают разговор:

— Сверху сейчас лежит наша бумага. Отметку считаю временной.

— Верно считаешь. — Токей собирал со стола кружки и говорил между делом, отчего слова выходили только весомее. — Сбить жар — не то же, что выздороветь. Дыхания по вечерам не отменяю, дежурство тоже. Отогнанную болезнь так просто не бросают: вернётся — лечить будет труднее.

Лисса ничего не выносила и не предлагала. Уже в коридоре, на выходе, она поймала Сэта за рукав и постояла так, глядя снизу вверх.

— Двенадцать домов, — сказала она. — Двенадцать, Сэт. Осенью ты был занозой одного. Ты растёшь быстрее, чем они успевают завидовать: новой зависти на тебя придумать не поспели — сняли с полки старую, общую. Огня боятся двести лет, он не портится: бери да раздавай. — Она сжала его запястье своим хватом, большой сверху. — Помнишь? Держись тяжёлого. Их бумагу поднимали двенадцать домов — и еле подняли. Твою строку напечатал один. Вот по этому весу и стой.

Вызов пришёл на исходе того же вечера, и пришёл не по-казённому.

В дверь общей комнаты постучали: вошёл дежурный младшего корпуса, запыхавшийся, с глазами человека, которому поручили небывалое. Бумаги при нём не было, а была узкая полоска серого пластиката без печати, без обращения и без единого лишнего слова, и слова эти дежурный, судя по шевелящимся губам, заучил на бегу наизусть — на случай, если полоску потеряет:

«До первого колокола. Нижний грузовой шлюз. Одежда по воде. О.»

Стол прочёл полоску по кругу, и каждый прочёл своё. Оки потянулся было записывать и остановил сам себя: некоторые наблюдения в тетрадь не просились. Лук выговорил «за купол» с завистью, которой даже не пробовал скрывать. Токей прочёл своё вслух:

— «Одежда по воде». Значит, бери вторую пару тёплого. Вода тут одна, и она ледяная. — И тут же полез в свою жестянку за чем-то дорожным.

Судзу спросила только:

— Кто знает, что ты идёшь?

— Теперь — вы.

— Достаточно. — Она кивнула и внесла в планшет время.

Юки взяла полоску последней, подержала на ладони, не читая: читать там было нечего, она слушала вес.

— Кромка, — сказала она. — Кто это писал, бывает там часто. — Она подняла на Сэта глаза и добавила то, ради чего брала полоску: — Там тяжело дышать. Первый вдох напугает. Второй уже нет.

Лисса подошла, когда стол уже разошёлся по вечерним делам, забрала у него полоску, перечитала — дольше, чем требовали девять слов, — и вернула.

— Плащ возьми, у воды ветер. — Она помолчала и добавила вторую половину, ради которой подходила: — И вернись к ужину. Не к Академии, не к столу. Ко мне.

Сэки, найденный через дежурную связь, ответил двумя фразами, и по голосу было слышно, что он не удивлён:

— Академия вызывает предписанием. Полоской без печати вызывает не Академия. Иди.

Ночью, у себя, Сэт сложил малый мешок, тёплое во вторую скатку, фляга, оба рыцаря в нагрудный карман, и открыл перепись. Строка легла короткая: «Завтра — вода». Он посидел над ней, послушал грудь: внизу стояла тишина, но тишина внимательная, из тех, какими слушают вместе. Чужое знало про воду что-то своё, но этим не делилось: по уговору спрашивать полагалось ему, вслух и первым.

— Завтра спрошу, — сказал Сэт в темноту и погасил светильник.

Запах сырой воды, ила и мокрого камня приснился ему раньше, чем он успел её увидеть.

Глава 22

«Не верь глади: она показывает тебе твоё же лицо. Верь глубине: она показывает, на чём ты стоишь».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Нижний грузовой шлюз просыпался раньше всего купола и жил собственным распорядком, не совпадавшим с остальной частью купола.

Сэт пришёл до первого колокола, как велело послание, и встал у служебной калитки, пропуская мимо себя утренний поток: платформы с ящиками, заспанных приёмщиков со считывателями, пар от кружек в озябших руках. Сквозь верхние сегменты купола ещё сочился ночной свет, зеркало над западным краем ещё светилось, бледнея на глазах, и разметка на полу шлюза меняла оттенок вместе с ним, с ночного на утренний. На Сэта никто не смотрел, да здесь вообще не смотрели на людей без груза. Человек без груза в грузовом шлюзе считался временным явлением природы.

Окабэ он почуял раньше, чем увидел. Сквозь запахи смазки, песка и остывшего металла потянуло сырой водой. Куратор стоял у самой створки, в тёмном дорожном костюме, без накладок, и створка рядом с ним казалась приоткрытой, хотя была заперта.

— Миккон. — Здороваться словами он не стал, поздоровался кивком. — Одежда для воды?

— Для воды. — Сэт тронул скатку плаща на плече.

— Хорошо. Идти час. Говорить будем там, здесь для моих разговоров слишком сухо.

Служебную дверцу в теле створки Окабэ открыл собственной ладонью, без жетона, без пропуска, и приёмщики у весов сделали вид, что этого не видели.

За дверцей был тамбур, за тамбуром уже пришло утро.

Первый вдох снаружи ударил его под рёбра — не холодом даже, а тяжестью. Воздух за куполом словно весил иначе, шёл в грудь неохотно, толчками, и на половине вдоха Сэту показалось, что он упёрся в предел. Он вспомнил Юки — «не пугайся первого вдоха, второй легче». Второй вдох в самом деле вышел легче, третий уже стал привычным, и дальше тело дышало само, только глубже обычного.

А потом он поднял глаза и забыл про дыхание.

Купол отсюда, снаружи, был просто стеной, высокой, уходящей в обе стороны серой дугой, за которой оставалось всё, что он знал. Впереди же, вниз по широкому каменному откосу, лежала Эвала.

Он видел её впервые целиком, не из окон верхних ярусов, не полосой за фермами эстакады, а всю: серую, ровную, шириной с просторный проспект, идущую из тумана в туман. Вода шла молча, а над ней, на опорах в три человеческих роста, висели причальные кольца, ряд за рядом, до самого поворота русла, и под кольцами был воздух, много воздуха. Кольца ставили когда-то по воде, вровень с бортами барж, а вода с тех пор обмельчала, и теперь весь ряд висел над рекой.