Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 6

Вечером Сэки построил их и зачитал назначения — ровно, по списку, без пауз на чьё-нибудь лицо: этих — дальше по программе, этого — на переучивание левого контура, эту — на работу с пределом. Список кончился, осталось одно имя, и Сэки назвал его отдельно, тем же голосом.

— Миккон. — Он поднял глаза от планшета. — Формально тебя положено спустить вниз, и аттестующий был в своём праве. Я забрал тебя под своё слово, и вот на каких условиях. С завтрашнего утра ты в младшей группе. Дальний угол зала. Там младшие, кому до твоего ни-дана — годы, и отстающие, кому до него не добраться никогда. Там кладут то, что твои соседи по строю укладывали в детской: базу, с первого камня. Ты будешь класть её с ними, от подъёма до отбоя, столько лун, сколько понадобится, и никакого другого обучения у тебя до тех пор не будет. — Он выдержал паузу, короткую и точную, как его шаги. — Говорю при всех, чтобы после никто не удивлялся: ни-дан в детском углу — это не наказание и не насмешка. Это диагноз и рецепт в одной строке. Возражения?

Возражений не было. Возразить значило бы сказать, что утро ему приснилось.

— Правильно, что нет. — Сэки убрал планшет. — Разойтись. Миккон — на два слова.

Строй рассыпался, восемь человек разошлись по своим каморкам, не оглядываясь, — его провал был учтён и закрыт, как погода за окном, — и в опустевшем зале, под холодным светом конструктов, они остались вдвоём.

— Спрошу один раз и больше возвращаться не буду, — сказал Сэки. — Аттестующий предлагал тебе честный выход: вниз, к своим, в обычный поток. Там твой ни-дан — вершина курса, там ты чемпион, там тебя ждут. Здесь ты с завтрашнего дня — переросток в детском углу, и весь набор будет это видеть каждое утро. Я выкупил тебе право на второй вариант, но неволить не собираюсь. Выбирай сейчас.

Сэт посмотрел мимо него, в дальний угол зала, тонущий в сумраке у глухой стены, — туда, где днём его палец сам собой качнулся вдоль укатанной тысячами рук колеи, — и от памяти этого тусклого блеска под пальцем стало не стыдно, а спокойно: по тем контурам прошли все, кто вообще куда-то дошёл.

— Остаюсь, — сказал он. — С первого камня.

— С первого камня. — Сэки кивнул, коротко, закрывая вопрос навсегда, и уже в дверях, не оборачиваясь, уронил последнее: — К слову, Миккон. За двенадцать наборов ты третий, кто выбрал угол. Первые двое дошли до Рыцарей. Не вздумай возгордиться: те, кто выбирал вниз, живы все до одного, а из этих двоих — один. Спокойной ночи.

В ту же ночь он попробовал доказать камню, что аттестующий ошибся, — повёл контур в одиночку, в пустом зале, злой и быстрый, и на середине поспешил, как спешил весь год штурма. Что-то под рёбрами, слева, отозвалось короткой горячей нитью и стихло. К утру там осталось тёплое, сросшееся наспех и криво, — маленькое, с волосок. Сэт записал его в цену ночи и решил не запоминать эту мелочь. Дверь в груди, так и не закрывшаяся с подвала, промолчала, и он счёл это хорошим знаком.

Глава 3

'Опору не находят на плаву. Опору находят те, кто согласился

спуститься до самого дна и встать на него ногами'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Первый камень базы выглядел так: жёлоб в полу длиной в локоть, прямой, без единого изгиба, и по нему требовалось провести самый малый ток, какой ты способен удержать, — туда и обратно, туда и обратно, пока движение не перестанет быть движением и не станет тем, что рука делает сама.

Детям на это отводили луну. Сэт дал себе половину.

Дни в углу оказались устроены проще любых дней его жизни, проще даже детдомовских, потому что в детдоме приходилось выживать, а тут требовалось только одно: повторять. Подъём, детский жёлоб, туда-обратно до завтрака, туда-обратно до полудня, короткий перерыв, туда-обратно до сумерек. Полусумрак глухого угла, куда не доставал свет конструктов, скоро перестал мешать — базу и положено выкладывать на ощупь, объяснила Кая, глаза тут только путают. Камень жёлоба был отполирован до речной гладкости тысячами рук, прошедших этой колеёй до него, и где-то на второй неделе Сэт поймал себя на странном: проводить ток в такую укатанную колею было почти утешением. Колея не требовала таланта — только присутствия.

— Ты неправильно скучаешь, — сказала ему Кая на третий день.

Она сидела на соседней площадке, узкая, с нервными пальцами, и раскладывала свой контур медленно, по кусочкам, как раскладывают то, что раньше давалось разом, а теперь рассыпается. Чёрные тени под глазами у неё не проходили и с утра, а левое плечо изредка дёргалось коротко, само собой, будто от боли, которой уже не было.

— Скучать тоже можно неправильно?

— Ещё как. — Она не подняла головы от своего контура. — Ты скучаешь, как наказанный: отбываешь и считаешь дни. Так база не ляжет, так ляжет обида. Скучать надо, как старики на солнце: сидеть внутри этой скуки и никуда из неё не хотеть. — Плечо у неё дёрнулось, она переждала и довела ток до конца жёлоба. — Я знаю, о чём говорю. Я полгода учусь скучать. У меня, видишь ли, было наоборот — я никогда не скучала. Разум разгоняли с шести лет, быстрее, ещё быстрее, края не чувствуй, край для слабых. Я и не чувствовала. — Она наконец посмотрела на него, серыми глазами, усталыми сверх её лет. — Знаешь, чему я тебе завидую, чемпион? Не славе. Тебе больно вовремя. Ты чувствуешь, когда рвёшь себя. А я свой край проехала давно и не заметила, и теперь вот собираю обратно, по кусочку в день. Тут все с азов, только одни — вверх, а другие уже обратно.

— И как? — спросил Сэт. — Получается — скучать?

— По чётным дням. — Кая криво усмехнулась и завела ток в жёлоб заново. — По нечётным я всё ещё гений, которому всё это не нужно. Гения давим всем углом. Ты, кстати, теперь тоже в наряде: увидишь, что я гоню, — скажи вслух. Мне помогает, когда говорят вслух.

Так Сэт узнал, что в детском углу учат двум разным вещам по одной и той же колее: одних — класть то, чего у них ещё нет, других — заново укладывать то, что у них перегорело.

Усмешки начались тогда же, на первой неделе, и были ленивыми — на большее он у набора не заслуживал.

Двое из строя, проходя мимо угла на свои площадки, замедлялись ровно настолько, чтобы взгляд успел лечь и соскользнуть, и один сказал другому, не понижая голоса, потому что понижать его тут было не принято:

— Ни-дан учит азы. Досадно, что дома не видят. У нас за такое возвращают взнос.

Год назад Сэт обратил бы это в топливо — унижение было его старейшим горючим, на нём он доехал от последнего кю до турнирного помоста. Теперь он послушал в себе привычное место, где полагалось вспыхнуть злости, и нашёл там только рабочую, ровную тишину человека, которому некогда. Детдом когда-то выучил его незаметности как щиту: не отсвечивай, не поднимай глаз, не существуй — целее будешь. Щит он с тех пор ненавидел и при первой возможности сменил на таран. А тут, в углу, старое умение вдруг повернулось другой стороной: незаметность оказалась не только щитом, но и освобождением. Кто не отсвечивает, тому не нужно тратить силы на блеск. Все силы уходили в жёлоб, туда и обратно, и глубоко под рёбрами, в той стороне, куда Сэт старался лишний раз не заглядывать, стояло непривычное — тихое, глубокое, похожее на одобрение, как будто кто-то там, внизу, всю жизнь ждал от него именно этой скучной работы и теперь удовлетворённо молчал.

Сэт гнал это ощущение вместе с остальными. Получалось всё хуже.

Оки прибился к нему на вторую неделю.

Это был мальчишка лет тринадцати, из самых младших в углу, тощий, с цыплячьей шеей и руками, которые всё время что-то теребили, — из нижнего города, судя по фамилии, выданной по кварталу, и по манере есть быстро, заслоняя миску плечом. В угол он попал честно, по возрасту, а к Сэту прибился как будто случайно: подсаживался всё ближе, площадка за площадкой, пока однажды не оказался на соседней, и там, глядя в свой жёлоб, спросил шёпотом, каким спрашивают о запретном: