Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 33

Четвертьфинал Кэйн закрыл на девятой минуте, сухо и чисто, песок остался белым. Колизей поднялся на ноги, и комментатор покатил обязательный перечень — рейтинг сезона, пары следующего круга и, под конец, призовой ряд. Первой строкой призового ряда земной лиги стояло закрепление земного резидентства за всем домом победителя, деньги шли следом. Комментатор проговорил это ровным голосом, каким объявляют расписание бортов, — и стол F7 замолчал на половину вдоха.

Слово с кромки — «разрешение» — комментатор произнёс вслух, в полный голос Колизея. Кэйн выводил на песок право своих людей стоять на Земле — право, которое кресло трансфера довозило разве что до орбиты. Между столом F7 и белым песком стояла лестница, и в тот вечер Сэт впервые охватил её взглядом от подножия до верха: внизу спутниковые лиги, пролётом выше марсианские, за ними земные, а на самом верху — метрополия. Кумир его детства жил над верхним пролётом — в мире, откуда к таким, как Сэт, спускалась одна грубая от зерна картинка: свет укладывался в минуты, человеку отводились полгода пустоты и разрешение.

Мечта от этого только отвердела. Детское «стать таким», полтора года гревшее его изнутри, за один вечер перестроилось во взрослое: дойти туда, откуда Кэйна видно вблизи, — своим ходом, по своей лестнице, все пролёты. Так «хочу» становится «строю», эту разницу Сэт с недавних пор различал руками.

— … бой следующего круга, — докатывал комментатор, — отложен на двое суток: организаторы ссылаются на помехи ретрансляции на внешних станциях…

— Вечно у них там что-нибудь, — сказал Оки, складывая узел. — На внешних. То помехи, то ремонт.

Никто не ответил. Никто и не заметил.

Так сложились каникулы, о которых Сэт потом, много позже, думал как о первых настоящих в своей жизни. Днём — эхо пустых залов, семь русел и жёлоб Оки. Вечером — стол F7, на который Лисса ставила свою синюю кружку, Токей — миску по завтрашней норме, Оки — тетрадь, и за которым четверо оставшихся сидели дольше, чем требовала еда. Никто не называл это как-то по особенному. Слова у таких вещей появляются задним числом. Пока хватало стола.

Ночью Сэт вышел на кромку — один, по новой своей привычке дышать перед сном у воды.

Купол спал весь, целиком, в дежурной синеве. Зеркало стояло в половине разворота и лило вниз ровный мёртвенно-белый свет, и в этом свете пустая Академия была видна вся — ярусы, галереи, чёрные окна, — как бывает виден дом, из которого все уехали. Тихо было так, что Сэт слышал, как Эвала перебирает свои камни.

Он стоял, дышал по счёту и смотрел на воду — просто смотрел, без работы, — когда зрение само, без спроса, зацепило это.

У кромки, там, где вода встречала бетон, на границе света Зеркала и тени — рябило. Не вода: вода шла ровно. Рябила сама граница. Линия, по которой стихии полагалось делиться на воду и камень, шла нечётко, с мелкой дрожью, как идёт черта, проведённая усталой рукой, и сквозь дрожь на волосок проступало то, чего Сэт не умел назвать: у вещей здесь не было краёв. Днём были. При людях были. А сейчас, в пустом куполе, где на всё это смотрели полтора человека и спящий распорядительный разум, край воды и край камня будто устали держать себя порознь.

Он моргнул. Граница стояла чёткая, вода была водой, бетон бетоном.

Сэт постоял ещё, но зыбь не вернулась — она вообще, понял он, не любила, когда смотрят прямо. Он пошёл спать и по дороге, поднимаясь тихими лестницами сквозь дежурную синеву, думал не о границе. Он думал о том, что купол на шестьсот тысяч мест держат сейчас две с лишним сотни оставшихся по чужим крыльям, четверо своих у стола F7 и один голос под потолком — и никто из уехавших не задался вопросом, кто, собственно, держит вещи в краях, когда все отворачиваются.

Потёртость на стене нижнего зала он вспомнил уже засыпая.

Утром он никому ничего не сказал. Утром были повторы, эхо, шесть русел и седьмое на подходе, завтрак на четверых в столовой на шестьсот — и это, как ни крути, было больше похоже на дом, чем всё, что он знал раньше.

Оставшиеся — это и есть имущество. Старик из эпиграфов знал, о чём писал.

Глава 13

«Кто раз увидел край мира, того не переучишь обратно. Не лечи его и не жалей. Спроси лучше, что он там разглядел, ведь остальные стоят к краю спиной и зовут это твёрдой землёй».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

За четыре ночи до конца каникул Сэт объявил ряби охоту.

Правила он взял из утреннего устава — другого способа договариваться с непонятным у него не было: смотреть каждую ночь, в один и тот же час, с одного и того же места, вести столбик — что видел, чего не увидел, сколько человек в куполе по словам Эйро, ни одну ночь по отдельности не считать доказательством. Столбик он держал в голове, рядом с переписью себя, и от этого соседства охота сразу сделалась делом серьёзным — тем же самым, в сущности, делом: учётом того, что расползается, когда за ним перестают следить.

Зыбь оказалась зверем пугливым и с характером. Прямого взгляда она не выносила: стоило упереться в границу воды и бетона глазами, как черта вставала по линейке, вода делалась водой, камень камнем — и хоть до утра стой. Зато тому месту под глазами, которым он читал бои и чужую боль, зыбь показывалась, если смотреть чуть мимо, вполсилы, как смотрят на тусклую звезду. Тогда на рубеже света Зеркала и тени заводилась мелкая дрожь, черта плыла, будто её вели усталой рукой, и держалось это ровно до тех пор, пока Сэт не вспоминал, что смотрит.

Во вторую ночь он расширил территорию: прошёл вдоль воды до дальнего конца набережной, где бетон сходил на старую кладку. Там дрожь была смелее — шире брала и медленнее пряталась, — и Сэт занёс в столбик первую закономерность: зыбь любила места, куда давно никто не смотрел. Потёртость на стене нижнего зала, которую он вспомнил в последнюю ночь перед каникулами, днём оказалась просто потёртостью — камень, вытертый до лоска на высоте плеча, будто о него тёрлись сто лет подряд. Ночью он до неё так и не дошёл: у воды было видно ярче.

На третью ночь он взял с собой Оки.

— Значит, так, — сказал Оки, устраиваясь на бетоне с тетрадью на коленях. — Наблюдение номер один. Время — глухая ночь. Наблюдателей двое. Что наблюдаем?

— Вон там. Где вода встречает бетон. Только прямо не смотри.

— Как можно наблюдать не прямо?

— Мимо. Как на тусклую звезду.

Оки честно уставился мимо. Сидел он так долго, не шевелясь и, кажется, не дыша — упорства в нём было на троих, — потом сказал с сожалением:

— Вода. Бетон. Граница как граница. Записываю: наблюдатель второй не видит ни шиша. — Он подумал и поправил себя: — Наблюдений не имеет.

Рябь в ту ночь не вышла вовсе — ни прямому взгляду, ни косому. Сэт добросовестно занёс в столбик и это: при втором смотрящем граница стояла твёрдо, как днём. Оки, узнав, что послужил делу самим фактом своего присутствия, был доволен чрезвычайно.

— Выходит, я прибор, — сказал он по дороге назад. — Прибор твёрдости. Носи меня с собой.

У корпуса он посерьёзнел:

— И часто ты так будешь ходить? По ночам, к воде, смотреть мимо.

— Пока не пойму.

— Тогда буди, если что. Прибор должен быть под рукой.

Днём он всё же сходил к Токею — не за отдыхом — за честностью.

— Посмотри глаза, — попросил он, садясь на лекарскую табуретку. — Просто посмотри. Как лекарь.

Токей смотрел долго и всерьёз: оттягивал веко, водил пальцем, велел следить за пальцем, светил в зрачок узким лучом смотрового конструкта. Потом сел напротив и сложил руки на коленях.

— Глаза здоровые. Лучше моих. — Он помолчал. — Теперь рассказывай, что ты ими увидел такого, что пришёл проверять не зрение, а себя.

— С чего ты взял?

— С того, что на глаза жалуются «плохо вижу». А ты боишься, что видишь хорошо. Это по посадке заметно. — Токей ждал, не торопя. — Не хочешь — не говори. Но если начнут говорить тебе «усталость зрения» — приходи ко мне, а не к ним. Я хотя бы сперва слушаю, потом заключаю.