Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 31

Вечером он вышел на набережную — один, на дневную норму шагов, которая в таблице Судзу звалась теперь «без ограничений по ровному».

Эвала лежала тёмная, ровная, при своих кольцах над пустым воздухом. Купол зажигал верхние ярусы окно за окном, и снизу было видно, как город светится этажами — тем гуще, чем выше, — а здесь, у воды, горела одна дежурная синева на весь ряд мёртвых залов. Сэт стоял, дышал по счёту и слушал себя: два русла держали, третье принимало каплю, чужой узел сидел в пальцах, чужой очаг стоял в памяти, лицо Мики не собиралось из пятна, и где-то в глубине терпеливо молчало.

Над куполом висел тонкий серп Зеркала — новый разворот, начатый с нуля, как всё теперь. Прошлый серп он встречал с планом на две седмицы и с уверенностью, что успеет. Этот он встречал с четырьмя руслами из сотен, с чужим узлом в пальцах и с дырой в якорной цепочке памяти — и, странное дело, нынешний счёт был честнее. Тогда он знал сроки и не знал себя. Теперь наоборот, и из этих двух знаний второе оказалось рабочим.

Медленный путь лежал перед ним весь, в годах, и прятать эти годы от себя он не стал.

Он вернётся в поток. Не потому, что окреп, — не окреп. Не потому, что срок, — сроки его больше не гнали, самый страшный срок он уже сорвал. Он вернётся, потому что за эту седмицу понял простую вещь, лёжа под пятью парами чужих рук: в одиночку он умеет только ломаться. Строиться — строятся при людях. Стол, люди, моё. Список нужно было не сторожить.

Его нужно было жить.

Завтра он придёт в детский угол — туда, где Кая всё это время клала свою утреннюю связку и, по словам Лука, каждый вечер спрашивала у корзины, ел ли он, — потому что спрашивать у людей она разучилась. Встанет к желобу, на который сейчас не хватит и четверых его. Скажет Сэки два слова: «Я пришёл». Что будет дальше, он знал заранее, потому что выучил этого человека: Сэки посмотрит, кивнёт и начнёт с ним заново — от самого дна.

Дно у него теперь было настоящее.

Глава 12

«Дом узнают не по стенам — из стен уходят все и всегда. Дом узнают по тем, кто мог уйти, но остался. Пересчитай оставшихся рядом с собой. Это и есть твоё имущество».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Учебная луна кончилась в один день, и купол начал пустеть, как пустеет зал после гонга.

Борта уходили с верхней террасы один за другим: борт на Аргир, борт на Эллады, борт к северным куполам. Каникулы были короткие, луна с небольшим, и Марс на них не покидали — разъезжались по своим кварталам и дальним куполам, к родне, куда борт шёл день, от силы два. Кто рангом повыше и домом побогаче, тот и борта не ждал: во дворе учебного кольца стояли столбики-маячки Наоке, и клановые старшего дана истаивали между ними, как гаснет искра, чтобы в тот же вздох проступить у своего порога на другом краю Марса.

На Землю за луну не слетаешь: тело идёт туда полгода пустоты, и короткими каникулами этой дороги не начинал никто. Землю в эти дни брали иначе и брали единицы. Дважды за все каникулы Наоке разворачивали над верхней террасой межпланетный перенос — работу лучших своих Рыцарей, тех немногих, кому даётся межпланетная склейка. Силы за один такой разворот сжигалось столько, что поднять его могли два-три дома на всю Академию, Съенто-Пачин и Сэндо. Уходили тем переносом наследники этих домов — к родне, что живёт на Земле, перенять руками то, чему на Марсе научить некому. Провожали семьями, с гербовыми накидками, и Сэт по старой памяти кромки отмечал, что провожающих всегда больше, чем уходящих. Земля брала к себе не всех даже из тех, чьи дома поднимали такой разворот. Земля была не направлением. Земля была разрешением.

В последний день перед большим переносом Сэт видел с кромки, как уезжает верхний город: процессии с гербовыми накидками, носильщики с кофрами в родовых цветах, прощания по чину — кто кому кланяется первым, было расписано, кажется, строже боевых уставов. Кая уехала тем же днём, тихо, без процессий: раз в год, сказал Лук, она берёт борт до южного купола, и никто в углу не знает зачем, а спрашивать у Каи не принято. Судзу ушла вниз, к своим, взяв с Сэта два обещания — держать норму капель и не держать сверх нормы, — и оставив на прощание таблицу на все двадцать шесть дней, посчитанную, разумеется, заранее.

К третьему дню Академия почти опустела.

Сэт не знал, что купол умеет так звучать. Осевой бульвар отдавал шаги эхом, как отдаёт их зал течений. По дальним крыльям ещё держались оставшиеся: приютские, которым уезжать некуда. Дальние, кому дорога домой длиннее самих каникул, безбилетные с окраинных корпусов. Но своих среди них не было — чужие сидели порознь, ели в неурочные часы, и опустевший бульвар сводил с ними Сэта разве что мельком: мелькнёт в синеве незнакомое лицо, кивнёт и свернёт. Столовая корпуса F7 на шестьсот мест накрывала один стол — их. Светильники в коридорах сами убавлялись до дежурной синевы, чуя, что ходить почти некому, и целые крылья стояли в этой синеве сутками, как под водой. Вечером второго дня Сэт прошёл вестибюль главного кольца — гулкий, стоместный, пустой, — и Эйро сказал сверху, ровным своим голосом, всегда обращавшимся ко всем сразу:

— Доброго вечера, курсант Миккон.

Сэт остановился. За полтора года Эйро ни разу не называл его так.

— Доброго, — сказал он потолку, чувствуя себя глупо.

— Двести тридцать один курсант, — сообщил Эйро, будто отвечая на незаданный вопрос. — За столом F7 — четверо. Курсант Наоке в северном крыле, курсант Ито в лекарской, курсант Мару составляет в третьем зале расписание, о котором я обязан вас предупредить: в нём значитесь вы.

— Эйро. — Сэт помедлил, но в пустом вестибюле вопрос не казался таким уж глупым. — Тебе бывает пусто, когда все уезжают?

Пауза вышла длиннее обычных пауз Эйро.

— У меня меняется нагрузка, — сказал голос наконец. — Ваш вопрос сохранён.

Сэт пошёл дальше, и до самой лестницы ему казалось, что пустой вестибюль слушает его шаги внимательнее обычного. Возможно, так оно и было: у Эйро освободились мощности.

Оставшихся по куполу было много. За столом F7 сошлось четверо своих, и у троих из них причина была одна: некуда ехать.

Сэту было некуда с рождения — это его не трогало. Каникулы в доме призрения означали только то, что кормят реже, и он с детства числил их за обычные дни, слегка испорченные тишиной. Токею было далеко: до резервации шёл один борт в две луны, стоил как полгода лекарской ставки, и Токей говорил об этом спокойно, как о погоде, — «доеду со всеми пирогами разом, когда выйду в мастера», — но остался он, как понимал Сэт, не поэтому. Лекарь не уезжает от недостроенного. Каникулы Токею выписала Лисса: она конфисковала его лекарский мешок «до конца луны, кроме случаев крови», и Токей три дня ходил вокруг мешка, как ходят вокруг запертой двери, а на четвёртый отоспался сутки и впервые с той ночи стал похож на человека своих лет. Освободившиеся руки он занял, как занимал их всякий человек из резерваций: резал по дереву. К концу каникул на столе F7 стояло шесть ложек — по числу, которое он не стал объяснять, и никто не спросил, потому что пять из шести объяснялись сами, а над шестой Токей работал дольше всех и убрал её, не доделав, к себе в мешок.

Оки остался по стратегическим соображениям, о которых объявил за столом в первый же вечер, развернув тетрадь:

— Смотрите. Вот список нашего набора по замерам. Вот эти трое — выше меня, но уехали на все каникулы. Есть пироги у мам они будут двадцать шесть дней. Я посчитал: если заниматься каждый день по полной норме, я обгоняю двоих из троих ещё до их возвращения. — Он обвёл стол взглядом полководца. — Они там отдыхают. Я тут расту. Когда они вернутся, будет поздно.

— А по третьему что? — спросила Лисса серьёзно.

— По третьему пока не сходится, — признал Оки. — Но он ест больше всех. Я на это рассчитываю.

К исходу первого дня Оки успел поставить свои отношения с пустым куполом на официальную ногу: он явился в вестибюль главного кольца и потребовал у Эйро фиксировать его утренние замеры «как рекорды каникул, с занесением». Эйро выдержал паузу и ответил, что заносит всё и всегда. «Тогда заноси торжественно», — уточнил Оки. С тех пор каждое утро в пустом вестибюле звучало ровное «зафиксировано: курсант Мару, замер утренний, торжественно», и Оки уходил на завтрак с лицом человека, чья жизнь удалась.