Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 18

Сэт лёг и стал смотреть в потолок, потому что глаза требовалось куда-то деть.

Доски над койкой были старые, в разводах от давно чинёной кровли, и разводы эти он знал наизусть, как знают трещины на своей миске. В эту ночь они складывались. Взгляд сам вёл по ним линию — от сучка над изголовьем, по дуге, внутрь, к тёмному пятну посередине, — и линия выходила спиралью. Той, с тёмного переплёта. Сужающейся к сердцевине, куда всё стекает. Он моргнул, разложил разводы обратно в разводы и отвернулся к стене. У стены стоял серый рулон малого доспеха, и дежурная синева лежала на его торце, где чешуя набрана кольцо в кольцо. Кольца сходились к оси. Сэт смотрел на них один длинный вдох, потом накрыл светильник ладонью, и конструкт послушно погас.

В темноте спирали хотя бы не было видно. Тепло с юго-запада темнота не брала.

Он перебрал якорь — весь список, дважды, по порядку и вразбивку. Список держал. Тепло с ним не спорило, не подтачивало, не торговалось. Оно просто было рядом, терпеливое, как вода у плотины, которой некуда спешить.

Под утро он всё же уснул, без снов — без таких, что остаются. Проснулся от боли в правой кисти. Пальцы были согнуты и затекли, как затекают под долгой ношей, и держали воздух — бережно, по размеру, обхватом под корешок. Он разогнул их левой рукой, по одному, растёр кисть и долго сидел, глядя на свою ладонь, набитую за год желобами и контурами до мозолей. Ладонь была его. Всю ночь она держала книгу, которой в комнате нет.

Утром Сэки прошёл вдоль детского угла, посмотрел, как идёт первая проводка, и не с стал никак комментировать его вчерашний бой.

— Норма прежняя, — сказал он. — Проигрыш по очкам не увечье, послаблений не даёт. И вот что ты унёс с круга сверх счёта: память Сэндо. Он тебя теперь считает, а такие считают до конца. Весит это больше выигрыша. И вернётся не сейчас и не деньгами — вернётся человеком, в самый неудобный твой день. — Он уже поворачивался прочь, договаривая через плечо. — К вечеру двадцать чистых из двадцати. Считать будет счётчица из нижних, я подписал ей дневной пропуск. Она попросила по форме, с обоснованием на два листа. Первый раз за двенадцать наборов вижу, чтоб на чужую работу просились смотреть по форме.

Судзу выправила пропуск. Судзу с планшетом будет сидеть тут весь день и смотреть. Вчера это было бы просто хорошо — свой человек в чужом камне. Сегодня между вчера и сегодня лежала ночь и ладонь, сведённая вокруг пустоты, и Сэт поймал себя на том, что прикидывает, чего её планшет не увидит.

Прикинул. Устыдился так, что заныли скулы: прятаться он собрался от человека, который таскает наверх Луковы пироги и просит пропуск на два листа. Повёл проводку заново, злее, чем следовало, и наплыв на сгибе тут же его наказал.

Чужое тем временем крепло, и книга ему была уже не нужна.

Началось с малого, до общего сбора. Оки взгромоздил свои накладки на край площадки, стал затягивать ремешок зубами, потому что руки были заняты, и уронил верхнюю. Рука Сэта взяла её у самого пола.

Взяла — не поймала. Поймать он бы успел и сам, на этом стояло всё его ремесло. Тут было другое: короткое взрослое движение, экономное, без замаха, каким берут не глядя те, кто брал тысячи раз, и в конце запястье довернулось само, слегка, точным довеском человека, привыкшего, что пойманное может резать.

— Ух ты, — сказал Оки с чистым восторгом. — Как это ты её? Я даже моргнуть не успел. Научишь?

— Нет.

— Жалко. — Оки забрал накладку и принялся загибать пальцы. — Это уже четвёртое, чему ты не научишь. Удар с той аттестации — раз. Как видишь сквозь — два. Как стоишь у порога — три. Теперь хват. Я всё записываю, между прочим. Вырасту — спрошу разом, оптом дешевле, так на рынке говорят.

— Спросишь. Ремешок зубами не тяни, зубы тебе ещё пригодятся жевать.

— Я тебя вчера переписал, — сообщил Оки с достоинством. — У меня два столбца: «выиграл» и «стоял». Ты в столбце «стоял». Он длиннее, и почерк там лучше.

Когда Оки убежал, Сэт присел, положил накладку на край площадки и столкнул её сам, нарочно. Рука взяла обычно — своя рука, чуть медленная, ученическая. Он столкнул ещё раз. То же. Хват приходил только тогда, когда Сэт не успевал подумать.

Когда за него успевал подумать кто-то другой.

На разминке встала за плечом Кая — со своей связкой, спиной к нему, как всегда теперь работала.

— Сколько у тебя вчера вышло из двадца…

— Восемь.

Кая довела фьёр до дальнего края жёлоба, сняла его аккуратно, как снимают нитку с иглы, и обернулась. Смотрела она долго, устало, тенями под глазами вперёд.

— Я не договорила. Я могла спрашивать про что угодно. Про сон. Про круг. Ты ответил раньше конца вопроса.

— Угадал.

— Угадал. — Она кивнула так, как кивают цифре, которая не сходится. — В угадывание я не верю, Миккон. Верю в то, что человек слышит вопрос до вопроса, когда внутри него слишком много разговаривали. У меня такое было в мой худший год. — Она уже отворачивалась к своему жёлобу и добавила тихо, в камень: — Токей даёт травы от бессонницы, если попросить. Не бери. С них спится, но слышно хуже. А тебе сейчас надо слышать всё. Особенно то, что слышать не хочется. Оно самое важное и уходит первым.

В полдень была его очередь ставить младшим руки, и мальчишка со сбитыми костяшками, из новеньких, спросил, почему у него фьёр рвётся на сгибе.

— Покажи, — сказал Сэт, взял его запястье, повёл — и услышал собственный ответ раньше собственной мысли: — Не гони. Дай ему лечь. Фьёр сам знает, куда течь, твоё дело — не мешать.

Слова были правильные. Слова были здешние — Каины, Сэкины, всего детского угла. Голос, которым они сказались, — ровный, глубокий, поставленный учительский голос, какому учат столетия, а не годы, — Сэт услышал со стороны, как чужой. Мальчишка глядел на него снизу с восторгом, с каким глядят на мастеров.

— Ещё раз скажите. Я запомню.

— Сам запишешь, — сказал Сэт своим голосом. Своим. Даже специально проверил.

Судзу пришла после полудня.

Она поднялась в северное крыло по всем правилам, с подписанным пропуском на груди, села на нижнюю скамью у стены детского угла и первым делом выложила рядом с собой свёрток — тёплый, в чистой холстине.

— Это что?

— Пирог. — Судзу подвинула свёрток на ладонь ближе к нему. — Лук сказал: раз ты не спускаешься по праздникам, праздник поднимется сам. Дословно. Ещё он сказал, что тесто удалось, а начинка как получится, но это он говорит всегда, данные не информативны.

— Праздник — это какой?

— Никакой. Лук считает, что для пирога достаточно четверга.

Потом она раскрыла планшет и с этого момента на Сэта больше не смотрела. Смотрел планшет. Сэт чувствовал его взгляд лучше человеческого — ровный, без устали и выводов.

— Я записала твой круг, — сказала она вместо приветствия. — С галереи, полностью. Ночью пересчитала. Хочешь цифры?

— Нет.

— Цифры скучные, кроме одной. — Она провела пальцем по планшету, возвращая что-то назад. — В седьмом размене ты остановился на ноль четыре такта раньше собственного среднего. Без внешней причины. Аномалия.

— Устал.

— Усталость даёт замедление кривой. У тебя обрыв. — Она подняла на него глаза, один раз, коротко, и вернула их в планшет. — Я не спрашиваю. Я показываю, где в данных дыра. Дыры в данных я не выдумываю никогда, ты знаешь.

— Зачем тебе вообще мой круг?

— Данные не бывают лишними. — Судзу сказала это тоном, каким сообщают температуру воды. — Сэндо с трёх лет записывают приборы дома, у него кривая на пятнадцать лет глубиной. Тебя не записывает никто. Ты самая недоописанная переменная потока и при этом самая быстрорастущая. Это неправильно, я исправляю. У него, кстати, восемь лет ровного прироста без единого провала — кривая, которой не бывает у людей. У тебя сплошные провалы и всплески — кривая, которой не бывает у методов. Мне интересно, которая длиннее.

— Тогда посчитай, что мне добирать первым. База большая, всю не успею.