Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 15

— Сбивы в опору, — сказал Рэйдзи после размена, восстанавливая дыхание одним длинным вдохом, по счёту. — Семнадцать наших проиграли тебе на них за год. Я разбирал записи всех семнадцати. Ты не мог этого не предвидеть.

— Мог. Проверял, разбирал ли ты.

— Разбирал. — Пауза. — Зафиксировано: ты тратишь размен на проверку моей добросовестности. Дорогая проверка.

— Зато данные теперь у обоих.

Рэйдзи посмотрел на него на такт дольше нужного, и Сэту показалось, что где-то в глубине пустой комнаты скрипнула половица.

— Третий размен.

К третьему размену Сэт сделал то, что делал всегда. Пошёл искать человека.

Гордость, страх, азарт, злость — у всякого бойца есть место, где он живёт, и бить надо туда. Он искал это место весь размен: читал дыхание, пальцы, глаза, паузы между связками, всё, чем человек проговаривается. К концу размена он понял с холодком, что читает пустую комнату. Человека не было дома. Был метод — безупречный, ровный, — и метод вёл бой с той же скукой, с какой Рэйдзи луну назад укладывал встречные струи, не потрудившись прикрыть глаза. Трещины гордыни, в которую Сэт целился с самого утра, не существовало. Гордыня — это когда тебе важно. Рэйдзи не было важно.

— Ты ищешь, где я живу, — сказал Рэйдзи между разменами. Даже дыхание у него не сбилось. — Третий, кто ищет. Первые два были кураторы. Сэкономлю такты: там пусто. Дом опустошили до моего рождения, комнаты под учёт.

Он сказал это без горечи, без вызова — как сообщают адрес. У Сэта по спине прошёл холодок, который не имел отношения к бою.

— Тогда за кого ты дерёшься? — спросил он, потому что разменные паузы были единственным местом, где Рэйдзи можно было бить словами: слова тот, кажется, тоже вносил в картину. — Дом смотрит из ложи, но на это наплевать. Кому идут твои очки?

— Очки идут в запись. Запись идёт в ранг. Ранг идёт дому. — Рэйдзи перечислил это, как перечисляют звенья передачи в механизме. — Вопрос «за кого» не имеет физического смысла. Дерётся система. Я — её точная часть.

— Точной части не задают вопросов, на которые она отвечает лишний такт.

Пауза вышла в полтора такта. Сэт засчитал её себе.

Четвёртый размен был его.

Сэт готовил его три размена, с самого «поправка внесена». У него был заусенец — короткий сбой на развороте, память о старом ушибе: правая стопа доворачивалась на волос позже корпуса. Лисса ловила этот заусенец всю зиму, била в него, пока Сэт не научился прятать, — и прятал он его теперь так чисто, что сбой стал инструментом. Три размена он скармливал Рэйдзи разворот с задержкой, ровной, какую можно заметить и учесть. Метод считал. Метод внёс задержку в картину. На четвёртом размене Сэт развернулся вовремя.

Он выбрал момент, когда метод потянулся закрывать разворот заготовкой — той самой, домашней, отточенной с трёх лет, багровым росчерком без осечки, которую весь курс знал по показательным. Заготовка пришла туда, где Сэта уже не было. Первый раз за бой она пришла в пустое место — и на пустом месте, где восемь лет подряд заканчивались чужие бои, на полтакта он открылся. В удар Сэт вложил всё, что накопил за три размена терпения: сбив в опору, перехват, короткий чистый бросок через бедро — грязную работу кромки, сделанную чисто, как делают на большой воде. Рэйдзи сделал упор ладонью, ушёл кувырком, встал — впервые за бой не своим тактом, — и над чашей арены на один вдох сделалось очень тихо. Потом галерея выдохнула — вразнобой, рвано, уже не по листам, — и в этом выдохе Сэт услышал то, чего утром здесь не было: растерянность. Люди пришли присутствовать при подтверждении и на один бросок оказались зрителями. В клановой ложе Сэндо кто-то немолодой медленно положил ладони на перила и больше их не убирал. Кураторы у черты писали не поднимая голов.

— Зафиксировано, — сказал Рэйдзи. В голосе не было ни зла, ни уважения — но пауза перед словом была длиннее его обычных пауз. — Ты скормил мне ложную переменную. Три размена кормил. Дорого. — Он качнул головой, коротко, самому себе. — Терпение такой глубины не значилось в твоём профиле. Профиль неполон. Это уже вторая поправка, Миккон. Двух поправок за бой мне не приходилось вносить четыре года.

— Сколько даёт твой прогноз теперь?

— Теперь я не прогнозирую. — Рэйдзи встал к черте. — Теперь я закрываю.

Пятый размен Сэт не запомнил связками — запомнил ощущением: будто река, по которой он до сих пор шёл на лодке, вдруг убрала берега. Рэйдзи перестал экономить силы. До сих пор метод работал в четыре десятых, по расчёту, и в этих четырёх десятых были зазоры — паузы на пересчёт, аккуратность бережёного запястья, вежливость превосходства. Зазоры кончились разом. Темп стал другой, глубинный, тот самый, каким берут рекорды: не быстрее человеческого — полнее человеческого, без единого пустого такта, и Сэт впервые понял телом, что значит «почти ён-дан». Это не была ступень выше. Это был другой способ расходовать время. Метод, получивший вторую поправку, пересчитал задачу с запасом и повёл её в лоб, без изящества, тем страшным ровным темпом, который не выигрывает красиво — он просто не кончается. Сэт блокировал, уходил, рвал дистанцию, снова блокировал. Очки уходили одно за другим, сухо, как капли из крана: касание по плечу — очко, вытеснение к черте — очко, сорванная связка — очко. Куратор называл счёт ровным голосом, и счёт этот падал на чашу, которая давно перестала качаться. Тело начало кончаться. Он чувствовал это честно, всем собой, каждым руслом — его Путь никогда не врал ему про цену, — и в этой честности было единственное преимущество: он знал в точности, сколько осталось. Оставалось мало.

— Шестой размен, — объявил куратор.

— Остановись за черту, — сказал Рэйдзи через дыхание, которое наконец стало слышным. — Ты держался дольше всех в моём наборе. Данные собраны, вопрос почти закрыт. Дальнейшее не даст новой информации и будет стоить тебе тела.

— Ты сказал — почти.

Рэйдзи посмотрел на него один длинный такт.

— Зафиксировано, — сказал он и пошёл вперёд.

Шестой размен Сэт выстоял на том, чему научил его порог: лить себя вперёд и держать себя назад, грести против течения, не выпуская вёсел. Это оказалось переносимо на бой почти дословно. Тело просило беречься — он бросал его в размен, не жалея, потому что жалеть было уже нечего и жадность стала бессмысленной. На встречной связке он принял чужое предплечье в предплечье, кость в кость, не уходя, — расчёт такого не ждал, расчёт держал его за уходящего, — и выиграл на этом целый такт, заплатив онемевшей до локтя рукой. Честная сделка. Других у него к шестому размену не осталось. Азарт просил рвануть — он держал себя назад, на своей скорости, на дыхании, посчитанном ещё у порога. Он больше не пытался выигрывать — он растягивал, по слову Каи, тянул чужой счёт такт за тактом, не помещаясь в него, и где-то на середине размена впервые увидел то, о чём она говорила: метод начал расплачиваться. Галерея к этому времени уже не гудела — висела над чашей молча, гроздьями у перил, и молчание толпы, пришедшей смотреть, как падает безродный, само по себе было счётом, который кто-то наверху проигрывал. Не телом. Связки Рэйдзи шли всё так же чисто, но между ними — Сэт видел это зрением, не глазами — картина пересобиралась чаще. Дороже. Непросчитанная переменная торчала посреди чужого счёта, как камень в жёлобе: поток обтекал её, дробился, терял ровность, и вода вокруг понемногу теплела.

— Ты обходишься мне всё дороже, — сказал Рэйдзи в паузе, и впервые за бой в ровном его голосе прозвучало что-то похожее на признание факта, который не нравится. — Каждый твой такт стоит мне втрое против расчёта. Объясни механизм, если знаешь. Данные принадлежат обоим.

— Не знаю механизма, — честно ответил Сэт. — Знаю рецепт. Мне про тебя сказали одну вещь сегодня утром. Человек, который в твой метод верит больше, чем ты сам.

— Формулировку.

— После боя. Пусть побудет моей переменной.

Только тело кончалось быстрее, чем нагревался чужой расчёт, — арифметика простая, и оба её знали.