Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ), стр. 13

Сэт слушал и считал, потому что счёт был его старой опорой в любой беде. Счёт выходил скверный. Порог за пять дней отошёл на волос — нужно было на локоть. Рэйдзи Сэндо закончил младшую клановую школу к десяти годам, собой, без чужой воды, и с тех пор не останавливался. Своей скоростью тут не догнать, как ни складывай, хоть переверни все числа. Где-то на самом дне этого счёта, тихо, будто само собой, легло короткое: а если один раз. Не рвать начерно, как дурак у всех на глазах, — тонко, аккуратно, своей рукой, только чуть быстрее позволенного. Сэт отметил эту мысль, как отмечают яд на столе, и не взял. Мысль не обиделась. Мысль села неподалёку и стала ждать, и в её терпении он с холодком узнал то самое терпение, которое дышало в груди.

Ночью в каморке он сидел под жёлтым кругом лампы. На табурете стояли оба рыцаря с опущенными мечами — деревянный, потемневший от лет и чужих ладоней, и мыльный, серый, Микин, до сих пор отдающий казённым мылом, если поднести к самому лицу, — и Сэт смотрел на них, как смотрел мальчишкой на экран в общем зале призрения, где Кэйн Безмолвный стоял посреди чужого крика и не бил, когда ударить было проще всего. Тогда Сэт не понимал, чего это стоит — не бить, умея. Сегодня у порога он потрогал цену пальцем. В груди, слева, тянуло из кривой щели ровным домашним сквозняком, и в домашности была самая скверная часть: щель не пугала. Щель приглашала.

Была и вторая мысль, тише первой, и тем она была хуже. Книга. «Завещание Боли», спираль на тёмном переплёте, книга, что ещё недавно лежала под его койкой и знала о порогах больше, чем всё северное крыло разом. Он сам отдал её наутро после финала — из рук в руки, Синкаю, и сказал тогда слова, которыми гордился: мне пока хватит того, что моё. Слова никуда не делись. И книга никуда не делась: полдороги через Академию, захламлённая каморка, старик, который откроет и не спросит лишнего. Попросить обратно — даже не проступок: своя вещь, наследство. Учитель в ней уже показал однажды, как вести огонь, не держа, — покажет и как стоять у порога, и порог отойдёт не на волос в день, а…

Сэт поймал себя на том, что знает, в какие часы Синкай сидит один. Знает без счёта, готовым знанием, как знают расписание собственного тела: вечером после лекций, до девятого часа. Эта готовая бухгалтерия испугала его сильнее всего, что случилось днём у порога: мысль о книге он думал впервые, а часы уже лежали подобранные, будто считал их не он. И при одной мысли о тёмном переплёте тёплое в груди подалось навстречу — мягко, впервые за всё время, как подаётся вода под опущенной ладонью.

Он перебрал якорь по одному, как перебирают в темноте знакомые вещи. Имя. Серый песок у воды. Стол и шаги на лестнице. Щербатый зуб и три слова. Всё было на месте, каждая вещь отзывалась под пальцами, и список держал, как держат перила в темноте.

Последним, без спроса, в самый конец списка встало тёплое место в груди. Встало спокойно, по-хозяйски, как своё среди своего. Сэт вычеркнул его и пересчитал заново, медленно, вслух. Под утро, ещё не проснувшись до конца, он поймал себя на том, что считает список в полусне, — и тёплое опять стояло в конце. Терпеливое. На своём месте.

Уважаемые читатели, в ближайшие дни будут технические правки терминов ЛоРа. Убираю всякие аморфные термины, переименовываю, включая их в единую систему Мира. Продумал ещё общую систему, будет больше конкретики. Кому нужно и интересно что там будет меняться, могу писать об этом. Если хотя бы наберется 10 человек, желающих эти пояснения прочесть, а не молча читать дальше или перечитывая то, что уже читали.

Выразите своё пожелание ответом на закрепленный комментарий под книгой, если вам это интересно.

Глава 6

'Не бойся сильного: его цена тебе известна заранее.

Бойся того, кто ни разу не платил. Он не знает, что счёт уже открыт,

а по открытым счетам мир взыскивает молча и с процентами'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

В день круга детский угол проснулся раньше своих конструктов.

Оки сидел на площадке уже одетый, с лицом человека, который не спал и гордится этим, и держал на коленях тетрадь.

— Я всё посчитал, — сообщил он шёпотом, каким докладывают военные тайны. — Если продержишься до третьего размена, об этом пойдут разговоры. Дольше третьего против почти ён-дана из наших не стоял никто, я по спискам проверял, три года назад один с Силы достоял до третьего, и про него до сих пор рассказывают.

— Хорошие у вас тут разговоры, — сказал Сэт. — Длинные. Ешь давай, холодное хуже жуётся.

— А ты почему не ешь?

— Я ем. — Сэт отломил от лепёшки и стал жевать, чтобы это стало правдой. — Видишь.

— А тебе страшно? — Оки спросил это деловито, с карандашом наготове, как спрашивают для тетради.

— Страшно.

— Хорошо, — с облегчением сказал Оки и что-то записал. — Кая говорит, кто перед кругом не боится, тот уже проиграл, просто ещё идёт. Я записал тебя в правильный столбец.

Кая не подошла. Она клала утреннюю связку в дальнем жёлобе, спиной к нему, по кусочку, как теперь делала всё, и заговорила, только когда Сэт проходил мимо к выходу, — тихо, в камень, не оборачиваясь:

— Метод устаёт не телом. Картиной. Чем дольше ты не помещаешься в его счёт, тем дороже ему каждый такт: он не может отложить тебя нерешённым, это против его устройства мира. Растяни его, если сумеешь. Это всё, что я знаю про Путь Разума изнутри, и больше мне это не пригодится.

— Пригодится, — сказал Сэт.

— Иди уже, — сказала Кая жёлобу. — Тебя там ждут. Только не обольщайся словом «ждут».

У железной двери, снаружи, ждал Токей. Наверх его не пускали, и он стоял у серой стены оружейных со своим лекарским мешком с таким видом, будто стена поставлена ему под спину нарочно.

— Я с тобой не пойду, — сообщил он. — Меня не пустят к черте, а смотреть, как тебя бьют, без права трогать — это не для моих нервов, у меня их четыре, я считал. Я буду здесь. После боя — сразу сюда, что бы ни было. Целым, битым — сюда.

— А если понесут?

— Значит, понесут сюда. — Токей поправил ремень мешка. — Скажешь несущим адрес. Серая стена, лекарь с плохим характером. Не перепутают.

Круг ставили не в северном крыле — северное крыло зрелищ не проводило. Под него открыли старшую арену на втором ярусе каскада: круглую чашу тёмного камня с белой чертой по полу и галереей поверху, и к утру галерея была полна, потому что про вызов Сэндо слышал весь курс, а половина курса — ещё и поставила на исход.

Дорога от северного крыла вниз заняла четверть часа, и всю её Сэт потратил на одно упражнение: убрать из головы галерею, ложу, ставки и оставить противника. К чаше он подошёл почти чистым от мыслей. Дальше упражнение пришлось делать заново, потому что арена встретила его всем тем, что он убирал.

Сэт шёл через чашу под взглядами, которые никто не трудился прятать, и ловил обрывки. «Тот самый, из детского угла». «Чемпион на бумаге». «Два к девяти, и девять — это не на него». Клановые места на галерее были размечены цветами домов, и цвета сидели плотно, семьями, с прямыми спинами людей, пришедших не смотреть — присутствовать. Отдельно, у самой черты, стояли кураторы с учётными листами, и листов было больше, чем требовалось для одного круга. Поток аттестовали не по дням — по взглядам. Это Сэт понял ещё в первую луну: на ускоренном пути не бывает проходных боёв, каждый бой — чья-то запись, и записи эти читают люди, которым безродный чемпион в потоке неудобен самим фактом своего существования.

Ему не были рады здесь. Ему смотрели в спину с той терпеливой доброжелательностью, с какой смотрят на канатоходца: никто не столкнёт, зачем, — достаточно прийти и подождать. Упадёт сам. Все падают.

У черты стоял куратор потока Окабэ с листом жребия. Рядом — Сэки, сухой, на голову ниже рослых кураторов и заметный среди них, как гвоздь среди щепок. Он не подошёл и ничего не сказал, только нашёл Сэта глазами и коротко опустил веки: помню. Утром, на выходе из крыла, он взял с Сэта слово — одно, без разъяснений. — Без огня, что бы ни было.