Тирион и Теклис (сборник), стр. 129

Крохотный осколок знания вошел в вязкую пустоту памяти. Он умер… давно, очень давно, стараясь спасти мир. Умер медленно и очень мучительно, творя — пытаясь сотворить — могущественное заклинание.

Каледор. Да, когда-то его звали Каледором. Когда он числился среди живых и еще пользовался именем. Но чародей не знал этого, пока Смерть не обратилась к нему. Больше он почти ничего о себе не помнил, но вновь обрести имя — это хорошо. Это начало, от которого уже можно отталкиваться.

— Тем не менее, — повторил Каледор, — ты не реальна.

Смерть подняла длинную бледную руку, снимая костяную маску, побарабанила пальцами по пустоте под глазом и вздохнула. Тихий терпеливый вздох длился, казалось, целую вечность, что свойственно, пожалуй, любым поступкам богов.

— Видимо, ты собираешься поспорить о природе реальности, в которой ты мертв и все-таки осознаешь и мое, и свое существование. Ты ведь из тех, для кого не существует никакой загробной жизни, а есть одно лишь ничто.

— Вовсе нет, — ответил Каледор. — Я только сомневаюсь в реальности происходящего.

— Все живые делают это с начала времен, — пожала плечами Смерть. — Удивляюсь, что и ты оказался столь же неоригинален.

— Почему я здесь? — спросил Каледор.

— Ты здесь, чтобы сыграть в Великую Игру и решить судьбу мира.

Каледор погрузился в размышления. Он думал о словах Смерти и о самой Смерти. Темный бог предстал перед ним в обличие высокого, очень бледного эльфа. С черными ногтями. И черными зубами. С глазами — бездонными черными омутами. В мантии из паучьего шелка цвета черного винограда с виноградников дальнего юга. На мантии мерцали вышитые серебряной нитью все имена, под которыми знали этого бога эльфы: Кхаэла Менша Кхаин. Жнец Душ, Губитель Миров.

Возле стула Смерти стоял, прислоненный к спинке, огромный черный меч без ножен, уже виденный Каледором прежде, хотя тогда он принадлежал не Жнецу. На клинке горели чудовищные руны. Клочья душ, поглощенных клинком, налипли на обнаженный металл грязной коростой. Мерзкую вещь окружала аура несравненной злобы, бросающаяся в глаза даже в этом странном месте и даже тогда, когда меч бездействовал. От одного взгляда на клинок начинало тошнить.

Так что Каледор переключил внимание на доску. Она действительно напоминала шахматную, но была куда больше и гораздо, гораздо сложнее. Каждый квадрат вмещал сланнские руны, обремененные мистическим смыслом, символы, управляющие магией времени и пространства.

Судить об истинных размерах доски оказалось трудно. Каждая клетка выглядела дырой в реальности, окном, выходящим на совершенно иной слой мироздания. И располагались клетки отнюдь не рядом друг с другом, они парили в воздухе на разных уровнях, соединенные линиями эллипсов — все квадраты находились среди концентрических кругов, имеющих собственное тайное значение.

Каледор откуда-то знал, что каждая клетка представляет собой определенное место. Какие-то из этих мест он знал при жизни, какие-то возникли уже после его смерти. Игровая доска была картой — картой весьма специфической реальности. И имелась в ней скрытая закономерность, система, которую, маг чувствовал, можно понять, если дать себе время.

«Что сверху, то и снизу», — прошелестело где-то в глубине его сознания. Что меняем здесь, меняется и в настоящем мире. Эта карта не только изображает территории, в некотором странном смысле она и есть территория.

Игра уже шла. Фигуры королей и королев, чародеев, полубогов и демонов сдвинулись со своих мест. Некоторые лежали возле доски, снятые во время предыдущих ходов. И, как клетки представляли настоящие места, фигуры эти представляли настоящих личностей.

Фигуры Смерти были вырезаны, естественно, из слоновой кости. Фигуры Каледора оказались отлиты из серебра и золота. И с доски их исчезло намного больше, чем у Жнеца Душ. С первого же взгляда становилось ясно, что чародей проигрывает.

Каледора охватило отчаяние. Он не был игроком. Не то что Аэнарион.

Аэнарион. Еще одно имя, известное ему когда-то. Аэнарион был рядом, когда маг умер. И сам умер вскоре после Каледора. Чародей покосился на меч и вспомнил, где его видел. Когда-то этот клинок принадлежал Аэнариону — давно, в том мире, который изображала доска. В мире, который они пытались спасти и погибли при попытке.

Черты лица Кхаина чем-то напоминали Аэнариона. Первый Король-Феникс и сам был полубогом. Возможно, они состояли в родстве. А может, дело в чем-то совсем ином. В чем именно, Каледор не знал, но понимал, что здесь следует сомневаться во всем.

— Ты обдумываешь ход? — поинтересовался Жнец.

— Нет. Я вспоминаю Аэнариона.

Тот улыбнулся:

— Он был моим лучшим слугой.

Даже лишенный всех знаний, делавших его — им, Каледор ощутил в словах бога ложь.

— Аэнарион никогда не был твоим слугой.

— Он носил мой меч.

— Это не значит, что он служил тебе. Меч — всего лишь инструмент, которым он пользовался.

— Возможно, ты прав, — кивнул Жнец. — Только, смею сказать, его и мои цели какое-то время совпадали.

У Каледора не было сил спорить. Смерть подняла лежащую возле доски фигуру, изображающую Аэнариона, старую, местами потертую, сделанную то ли из потускневшего серебра, то ли из грязноватой кости — сейчас и не разберешь.

— Он был великим убийцей, — сказал Кхаин. — Даже высшие демоны, первенцы Хаоса, боялись его.

Посмотрев на доску, Каледор заметил, что еще пара его собственных фигур лицами похожи на Смерть. Одна из них, золотая, изображала высокого широкоплечего эльфа. Это мог бы быть возродившийся Аэнарион, только улыбающийся, добродушный Аэнарион, не сгорбленный, в отличие от первого Короля-Феникса, под грузом забот.

«Тирион», — подумал Каледор. Так зовут эту фигуру. Тирион, сын Аратиона из рода Аэнариона. Вглядевшись в лицо Тириона, чародей увидел, что оно искажено непривычным беспокойством. А еще он носил доспех друкая, что для него, азура, высшего эльфа, было неестественно. Кстати, при жизни Каледора этого разделения не существовало.

Рядом с Тирионом стояла женщина поразительной красоты, женщина, чьей жизни тоже коснулась божественная сила. Фигуру, изображавшую мать этой женщины, с доски уже сняли. Женщина была пешкой, которая, продвинувшись, стала новой Вечной Королевой. Все это являлось частью системы, которую Каледору нужно было понять — точно так же, как нужно было понять, что именно с ним сейчас происходит.

Прежде чем управлять другими, научись управлять собой.

Таков закон колдовства и не только колдовства. Еще один пузырек памяти, булькнув, выплыл на поверхность сознания. Каледор вспомнил Аэнариона, разговаривающего с юным Малекитом в огромном вооруженном лагере в Скаггераке. Ребенок закатил истерику, и его отец с нежным терпением, которого никогда не проявлял, разбираясь со всеми прочими, разъяснял этот закон своему маленькому сыну. Каледор вспомнил, что даже тогда он видел в этом иронию. Аэнарион совершенно не владел собой, не умел сдерживаться, его возмущало все, что пыталось воспрепятствовать его желаниям.

Малекит тоже стоял на доске — уже не маленький наблюдательный мальчик, но мощная, ужасающая бронированная фигура, провонявшая смертью и древней темной магией. Значит, он все-таки плохо кончил. Эта мысль огорчила Каледора, потому что о ребенке он вспоминал тепло. Хотя как могло сложиться иначе с такими родителями, как Аэнарион и Морати; более эгоцентричной, раздираемой судьбой пары эльфов в мире не существовало.

Морати тоже оставалась на доске, такая же порочно-соблазнительная, как всегда. Она, кажется, совсем не состарилась за долгие века, прошедшие после смерти Каледора, и выглядела в точности такой, какой ее помнил чародей: темноволосая, греховно-прекрасная. Каждый эльф, когда-либо взглянувший на нее, ощущал эротическую силу ее красоты, и Каледор не был исключением.

Но, в отличие от остальных, он видел, как тесно эта сила связана с колдовством. Заклятья, мерцающие вокруг женщины, скрывали ее истинную сущность. За минувшие тысячелетия она словно покрылась толстым слоем патины злой магии. К Морати, как и к мечу Кхаина, липли останки поглощенных душ. Только в ее случае они служили топливом чар, поддерживающих ее жизнь.