Вечный эскорт, стр. 49

Мы были в августе, как на необитаемом острове. Одни в квартире, в жизни.

— Ана, ты была замужем?

— Нет, дорогой. Выйду замуж, когда полюблю.

— Ты никогда не любила?

— Получается, нет. Была знакома с человеком. Мне казалось, у нас могло бы сложиться. Мы оба заинтересовали друг друга. Заинтересовали — не то слово. Бывает так, хорошее совпадение, что ли… Но он внезапно пропал. Не то чтобы исчез. Как бы это сказать — мне перекрыли доступ к нему. Кто перекрыл? Нашлись люди. Серьезные люди. В общем, мне было до него не добраться.

— А в остальных случаях? Неужели никто не делал предложения?

— Были, конечно, отношения. И предложения делали. Один олигарх хотел, чтобы я стала его второй женой. Нет, были и нормальные кандидаты в женихи. Много вопросов могла бы решить. Жилье получить. В то время я к этому несерьезно относилась, потому и осталась ни с чем. До сих пор девочка-лимитчица. Квартиру снимаю.

— Почему же не вышла замуж? Не нравились эти люди?

— Ну как не нравились? Раз были отношения, значит, нравились. Просто знала, что ничего не получится.

— Если было все хорошо, почему ты решила, что не получится?

— Потому что чувствую предел отношений. И наперед знаю, когда он будет. Зачем выходить замуж, если вскоре придется разводиться?

— Просто ты никого не любила. Полюбила бы человека, пошла бы за ним на край света. Не думала бы ни о каком пределе.

— Может, ты и прав — не знаю.

— А каков предел наших с тобой отношений, что скажешь?

— Года четыре. Может, и больше. Если не будешь на меня давить, у нас может получиться хороший союз. Ты хочешь полной взаимности. Но я пока не могу дать тебе этого. Ты слова любишь, а надо судить по делам. Мы с тобой близкие люди. Очень близкие. Я к тебе привыкла. Если ты не звонишь, я места себе не нахожу. Беспокоюсь, не случилось ли чего. Я с тобой по телефону говорю столько же, сколько с мамой. А маму я очень люблю. Знаешь, Герман, я тебя люблю не меньше, чем маму. Может, даже больше. А тебе нужно еще больше. Но что есть, то есть.

— Помнишь, месяц назад я был в Москве? Мы зашли в номер, я помог разложить твои вещи. Ты переоделась и открыла дверь ванной. Я сказал тогда: «Люблю тебя, Ана». Ты прошептала что-то как бы невзначай. Но я услышал. Ты сказала: «Я тоже тебя люблю, Герман». Ты ведь сказала именно так?

— Возможно, я тогда так и чувствовала. Странный ты человек! Любят ведь не за то, что кто-то любит тебя. Если любят, то просто любят. И не требуют ничего взамен.

— Я и не требую, всегда говорил и сейчас скажу: «Ты свободна». Я ведь не расспрашиваю тебя, что ты делаешь, когда мы не видимся.

— Повторяю в тысячный раз: не дави на меня. Я только начинаю раскрываться, ты опять давишь. Как ты можешь требовать от меня чего-то, когда сам несвободен? Живешь с другой женщиной. Когда-нибудь моя жизнь изменится. Можно ведь встретить человека и в сорок лет. В моей семье все будет не так, как в других семьях. Я, конечно, не буду изменять мужу, и потом… муж все ночи будет проводить со мной. Он не поедет без меня по делам, в командировку. Если ему надо будет куда-то, вместе поедем. На поезде — так на поезде, на самолете — значит, на самолете. Но каждую ночь я буду с мужем. Нет, нет, детей не хочу. Понимаешь, Герман, я росла без отца. Мама ушла от него. А потом у нее появилась другая семья, она встретила и полюбила другого человека. Я с отчимом росла. Мама родила от него. У меня сводный брат есть. У него татарское имя — Гумар, я его очень люблю. Когда мы с тобой познакомились, первое, что я подумала, — «этот мужчина похож на Гумара». Иногда я мысленно называю тебя Гумаром. И с отчимом у меня, кстати, тоже хорошие отношения, он меня не обижал. Но все равно отчим — не отец. Недополучила я в детстве заботы и ласки. Хочу, чтобы меня любили, обо мне заботились. Я рано уехала из дома. Вначале в Пермь. Там с бабушкой жила, а училась на филфаке. Бабушку я любила. А потом она умерла, умерла у меня на руках. Ты не представляешь, как это тяжело. И тогда я перебралась в Москву. Рано стала самостоятельной, почему я должна иметь детей? Я такая красивая. И недолюбленная. Хочу жить для себя. И чтобы меня любили. И чтобы никто никогда не посмел меня обижать. Один человек организовал мне день рождения. В классном ресторане. Пригласили известных людей. Все было на уровне. А потом ему что-то не понравилось. То ли я не то сказала, то ли не так на него посмотрела. Он наговорил мне черт знает чего. И неумная, и взбалмошная, и положиться нельзя — в общем, по пунктам — зачем я все это повторяю? Это был для меня такой удар. Я заболела. Да, да, я долго болела. Почему ты хмыкаешь, что здесь смешного? Могу и не рассказывать. Не хмыкаешь? Ну, извини, мне показалось. Итак, я долго болела. И для себя решила, что никто больше не будет меня обижать. Никогда и никто. Не допущу, чтобы ко мне относились неуважительно, будто я без роду без племени, будто меня на помойке нашли. У нас с тобой, кстати, было уже такое. Не поздравил меня с Новым годом. Кокетничал с официанткой. И почему ты всегда споришь со мной? Нет чтобы уступить. Ты должен быть мудрее, мягче. Да, ты очень добрый. Многое для меня сделал. Заботишься обо мне. Дал возможность переехать на эту квартиру. Мне она очень нравится. Сколько раз ты отправлял меня то в круиз, то во Францию, на Канары. Не могу я жить в русском холоде. Зима для меня — смерть. Спасибо тебе — благодаря твоей заботе каждые три-четыре месяца я загораю на южном солнце. Мне необходимо солнце. Иначе я умру. Вспоминаю, как нам было хорошо в Дубае. Феррари-парк! Ужин на башне Бурж-Халифа! Ты благородный, чудный. Мне хорошо с тобой. Я тебе благодарна за то, что никогда не задаешь лишних вопросов. Ты ведь видел и слышал, как ночью ко мне приходили эсэмэски и я отвечала на них. А потом уехала в Ниццу. Ты понял, что кто-то дал деньги на поездку. Я тогда дружила с двумя итальянцами, моряками с круизного лайнера. И когда я улетела во Францию, ты знал об этом, но ни разу не спросил: что, как и с кем? Квартиру в Ницце мне оставил приятель, он сам был в отъезде и передал ключи через знакомых. Мне там с самого начала было плохо. Я скучала по тебе. И по два раза в день звонила, ты помнишь? Все думала, как хорошо, если бы мы были вместе. А потом, месяца через четыре, мы действительно поехали туда. Было весело. До сих пор вспоминаю, как нам было хорошо.

22

Обломили яблоневую ветвь, всю в бело-розовых цветах и росе. Благоухающую.

Обломили и бросили на студеную мостовую. На мостовую скользкого, раскатанного подошвами и шинами, темного снежно-ледяного переулка. Цветы на морозе станут стеклянными, а капельки росы превратятся в твердые прозрачные шарики, продолжающие по инерции весело играть маленькими радугами. Аромат цветов еще некоторое время будет висеть в воздухе, напоминая случайному путнику замерзающей столицы, что где-то на юге уже пришла весна и молоденькие девушки бросают в реку венки — из одуванчиков, из ромашки, из иван-чая и степных колокольчиков, — бросают и загадывают на суженого: обманет — не обманет.

Ана пришла в себя. Голова болела. Наверное, ударилась о ледяную мостовую. Почему она здесь? Лежит на морозе посреди переулка. Темно. Что случилось? Сил нет подняться.

Серая норковая шубка разметалась по черному льду. Наверное, видны ее трусики. Нет, у нее не трусики, у нее сейчас стринги, вообще все наружу — боже, как некрасиво. Хотя нет, на ней колготки, они прикрывают.

«Вижу свою ногу — колготки безнадежно порваны. Колено болит. И бедро. Вот так и ломают шейку бедра. А после — долгое, долгое лечение. Потом в кровь поступают какие-то неправильные жировые составы, что ли. В общем, нарушение обмена, тормозится работа мозга, постепенная де-градация, де-билизация, олиго-фре-низация — и все, костлявая с косой, бр-р-р. Не хочу калекой, не хочу быть имбецилкой. Я молодая, красивая, только не это. Для чего тогда жить? Полная беспомощность, Боже, помоги мне, не дай пропасть. Да что же это такое, пошевелиться не могу, голова кружится и болит, мама, мне страшно.