Вечный эскорт, стр. 47

— У-у-у-у! Ты сказал: как брат и сестра — или мне показалось? Не сказал, а подумал? А как же я услышала? Или мне показалось? Что ты мямлишь, говорил или не говорил? Пожалуйста! Это твой выбор, как скажешь, так и будет. Только чтобы потом не идти на попятную.

— Почему ты кокетничаешь с официанткой? Оставайся, а я пойду! Как это не кокетничаешь? А зачем ты рассказываешь ей небылицы про подземные гроты в Москве? Пошутил? Не понимаю таких шуток. Коне-е-ечно, ты всегда прав. Сидишь с молодой красивой девушкой и позволяешь себе отпускать шуточки официантке. Это же просто о-фи-циантка. Ты не заметил, как армяне за соседним столом смотрят на тебя? В какое положение ты меня ставишь?

— Ты душный, все время душишь! Давишь… Неужели непонятно? Эти бесконечные объяснения в любви! Не даешь дышать. У меня должна быть свобода, должно быть личное пространство. Вспомни: как только ты приехал в гостиницу в Петербурге, я просила дать мне пару часов, чтобы прийти в себя, принять душ, а ты ворвался в номер, потом в душевую. Ты не подумал обо мне. Я бы о тебе позаботилась.

— Ты сама пригласила меня в душ. А что касается номера, не врывался я! У меня нет такой привычки.

— Еще бы ты врывался… Но ведь зашел, зашел ведь! Ты забыл, забыл. И чуть встретились — сразу пристаешь ко мне. Это происходит каждый раз. Никогда не дашь мне отдышаться. Берешь пальто, начинаешь суетиться. Давишь — это твоя привычка, я говорила об этом тысячу раз. Ты забыл: нельзя на девушку без конца давить, Капитан Очевидность. Давишь письмами, душишь, не даешь дышать.

— Хорошо, я не буду писать и звонить.

— Это что еще? Обиделся, как мальчик. Скажи, из-за чего ты обиделся? Что мы не обнимались этой ночью? Ах, обиделся, что с ним не спят. Как в третьем классе. Ну ладно — в седьмом. А ты задай себе вопрос почему. Может, ты сам в этом и виноват? Подумай лучше, почему так происходит.

— Не понимаю, объясни.

— Я уже говорила, бесполезно, все равно не поймешь.

— Ну скажи все-таки, попробую услышать тебя.

— Не скажу.

— Почему?

— Не хочу. Я шесть раз говорила тебе об этом, зачем зря тратить силы?

— Не трогай мои руки. Не надо меня трогать. Это мои руки, мое тело, что хочу, то и делаю с ними. А как ты хотел бы?! Ты даже не поздравил меня с Новым годом!

— Но ведь ты была в круизе, и там не было телефонной и интернет-связи. Я сколько звонил, писал, ты не отвечала.

— А в новогоднюю ночь мы пришвартовались и связь была. Мог бы и поздравить. Нет, он еще дуется — не поздравил меня с Новым годом, а теперь обижается, что его не обнимают. Это возмутительно. Скажи, что ты хочешь. Скажи. И я отвечу, что этого никогда не будет.

Ана трепетно относилась к своей внешности. Много занималась собой — массаж, маски, стилисты, маникюр, ультрафиолет, душ-душ-душ-душ — «не могу же я ходить как чушка!». Модные тряпки, обувь. Плюс йога: что-то в стиле Ошо с привкусом других восточных духовных практик.

— Я благодарна судьбе за то, что она дала мне прекрасное тело. Можешь думать и говорить что угодно. Все равно я знаю, что красивая. Красивых вообще мало. По-настоящему красивых.

Герман отмалчивался — он не совсем соглашался с такой ее оценкой. Ана — шикарная, эффектная, иногда — просто сногсшибательная. Она ему очень нравится. Но красивая? С кем ее можно сравнить? В каком-то смысле с Умой Турман. Ума Турман — та просто страшненькая, но временами — абсолютно неотразимая. С Дайан Крюгер, Рэйчел Тейлор, Кейт Бекинсейл, Эль Макферсон, Жизель Бюндхен [71]. Все без исключения — долговязые, угловатые и «неправильные», но потрясающие — нет слов!

Однажды Ана прибежала на встречу — это было сразу после ее болезни (ринит, ОРВИ или что-то в этом роде) — бледная и осунувшаяся.

— Как ты исхудала и побледнела, дорогая. Тебе плохо? — не удержался Герман.

— Почему ты считаешь возможным так со мной говорить? — взорвалась Ана. — Не понимаешь? Ты сказал, что я плохо выгляжу. Плохо выгляжу — значит, некрасивая. Разве можно говорить девушке, что она некрасивая? Я красивая. Здесь нет ни одной такой, как я. Красивей, кстати, твоей жены. Я видела ее фотки, даже сравнивать нельзя.

В другой раз Герман не удержался и стал рассуждать, что красота женщины не в правильности и симметрии.

— Ты мне безумно нравишься. Но у тебя есть диспропорции. Ты угловатая, грудь маленькая, лицо аскетичное, кожа натянута, но общее впечатление — потрясающее. Может, из неправильностей и рождается красота?

— У меня грудь не маленькая — второй размер. И вообще… Хочешь сказать, что я некрасивая? Я прожила трудную жизнь. Женщина живет совсем не так, как мужчина. А я, если хочешь знать, горжусь тем, что сохранила красоту.

Ана сидела в халате на голое тело, с распущенными волосами, глаза сверкали от возмущения. Она вскочила и сбросила с себя халат.

— Пойду по коридору голой. Посмотрим, сколько мужчин выйдет поглазеть на меня. И минуты не пройдет — они повылезают из своих номеров. Ты этого хочешь? Смотри внимательно на все, что будет, и тогда, может быть, поймешь, красивая я или, как ты утверждаешь, угловатая.

Герман подумал, что она запросто может это сделать.

Часто бывало, что после подобных размолвок они расставались натянуто. Но Ана тем не менее всегда провожала Германа на вокзал. На прощании обнимала, прижималась всем телом и говорила:

— Приедешь, сразу позвони, буду волноваться.

Через пару часов сама набирала его телефон. Герман ехал в поезде и ждал — знал, что Ана позвонит.

— Как ты, Герман? Слушай, у меня плохое настроение из-за того, что расстались не так. Как ты? Ну, ты не думай. Это пустяки. Я уже скучаю по тебе. Ты не должен расстраиваться. Обещаешь? Ты сам виноват. Знаешь, я не люблю, когда ты говоришь со мной железобетонным голосом. Ну да, ты объяснил, я теперь поняла. Значит, ошиблась. Все хорошо, Герман. Я с тобой. («Опять это ужасное „я с тобой“!») Приедешь — сообщи. Обнимаю, целую. Ты не думай, я очень крепко тебя целую. Завтра будешь на работе? Обязательно позвони мне. Можешь написать, но лучше звони. Мне больше нравится, когда мы говорим.

Что на нее напало? Позвонил в неподходящий момент или накопилось раздражение? Ана бросила по телефону резкое: «Какие у нас отношения? О чем ты говоришь? Вообще не понимаю, какие у нас с тобой отношения». Сколько холода, отчуждения! Герману показалось — земля разверзлась и хрупкие, летящие, солнечные готические замки, которые он строил, рухнули в одно мгновение. Послал ей полное отчаяния письмо.

Вот и наступило то, что должно было случиться. Твое равнодушие, разочарование…

«А какие у нас отношения?» — так ты сказала.

На что я мог рассчитывать? Ты давала надежду. Быть с тобой, обнимать, целовать, любить… Как я ликовал, когда ты сказала, что хочешь провести со мной свой день рождения!

Вспоминаю слова Маркеса: «Не дай себе умереть, не испытав чуда — спать с тем, кого любишь». У меня это уже случилось.

Не знаю, что ты думаешь обо мне, что ты думаешь о нас с тобой.

Я, наверное, сумасшедший. Жить надеждой, что меня полюбит сказочная принцесса… Я недостаточно свободен, недостаточно обеспечен и не слишком молод. Мне почему-то казалось, что все окупится моей любовью. Получается, что ошибался. Но от этого мое чувство к тебе никак не меньше.

Что мне теперь делать? Без тебя жизнь станет серой и неинтересной. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Пишу это письмо, и мне кажется — умираю. Умираю без тебя, Ана.

Все бы отдал за слова, которые ты писала так часто в те месяцы. Каждый день, каждое утро и каждый вечер ты писала мне, именно мне: «целую», «обнимаю», «целую крепко»!

Люблю, умираю от любви.