Вечный эскорт, стр. 45

Обещание дома и земель — это случилось вчера, и тогда же между ними состоялся еще один важный разговор. Де Морни потребовал, чтобы она порвала с Ротшильдом и со всеми остальными.

— Я твоя, Филипп, даже не сомневайся, — ответила ему Викторин. — Есть несколько покровителей, которые мне симпатичны, я расстанусь и с ними, и с Ротшильдом. Но что касается Эдуарда…

— С ним тоже должно быть покончено.

— Поверь мне. Мы не любовники.

— Не любовники, а кто?

— Я его муза, — тихо сказала она.

— В это трудно поверить. Может быть, он евнух? Или giton [68]? — де Морни встал и закурил сигарету.

Она вспомнила своих предыдущих покровителей, плешивых и с брюшком. Теперь все по-другому. Перед нею стоял отлично сложенный мужчина в самом расцвете сил.

— И что, Мане влюблен в тебя? — спросил Филипп.

— Он любит образ, который создает на холсте. Эдуард не евнух и не giton, у него есть женщины, которые обожают его.

— Ладно, у него нет к тебе особых чувств. Но как ты к нему относишься?

Викторин открыла было рот, но ничего не сказала — она поняла, что не знает, как ответить.

А сейчас она слушала мирное дыхание де Морни и разглядывала его взъерошенные волосы. Взгляд скользнул по мускулистому плечу. Рука, покрытая светлыми волосками, тяжело лежала на ее бедре — герцог и во время сна охранял то, что ему принадлежит. Он выглядел царственно, как настоящий принц, наследник короны. Но все в руках Божьих, вот ирония судьбы, а ведь Филипп мог бы стать императором. Франция, ее сверкающая слава, ее блестящее место в мире — это все было отражением его дел и его подвигов. Викторин нежно провела рукой по волосам спящего. Филипп открыл глаза.

— Доброе утро, — прошептала она.

Озорная усмешка расплылась по его лицу. Облокотившись на подушки, он сел, развел руки и пропел глубоким баритоном:

— Викторин в моей постели! Викторин, Викторин, Викторин.

Прошла неделя, промелькнула как сон.

Викторин устроилась в отдельном купе вагона первого класса и задумалась.

Поезд, пыхтя и лениво постукивая на стыках, уносил ее в Париж. Клонило в сон. Во сне она была совсем юной, одетой в парадное платье из красной тафты, Викторин держала на коленях пустую позолоченную раму от картины. Вагон третьего класса должен был доставить ее из деревни в Эльзасе в какое-то неясное будущее. На душе было неспокойно. Викторин постоянно вертелась вместе с рамой вправо и влево — так, чтобы все видели ее как бы внутри рамы. Ей хотелось, чтобы пассажиры говорили друг другу: «Смотрите, смотрите, это едет та самая Викторин Мёран, будущая Олимпия, покорительница Парижа!» Через засаленное окно можно было разглядеть на платформе небольшую, сжавшуюся от холода фигурку — еще одну Викторин, девочку-подростка, дрожащую, в рваном шерстяном пальто, сжимающую ветхий картонный чемодан, с печалью смотрящую вслед вагону. Когда поезд отошел от станции, Викторин развернулась и взглянула на другую Викторин, оставшуюся позади. Та продолжала махать рукой, становясь все меньше и меньше, пока наконец не исчезла в клубах белого паровозного пара.

Париж встретил ее шумом экипажей, фейерверком красок, лиц, ужимок, улыбок.

Пока экипаж ехал вдоль Сены по Аллее Королевы, Викторин с удовольствием рассматривала платаны, знакомые жилые дома и расположенные выше здания второй линии. Как же она скучала по переливам солнца на золотом куполе Дворца инвалидов, по грохоту угольных тележек на мощеных улицах Латинского квартала, по пыхтению мусорных барж, неуклюже плывущих по реке.

Викторин добралась до своей квартиры, поручила кучеру выгрузить ее багаж и, не теряя ни минуты, отвезти ее в новую студию Эдуарда на улице Гюйо.

Столько произошло всего, Викторин не могла дождаться встречи с художником, ей не терпелось похвастаться Мане своими достижениями и поделиться с ним самыми свежими сплетнями о светских львах и львицах, к которым они оба испытывали одинаковое отвращение.

Он вышел навстречу из студии, вытирая испачканные краской руки.

— Что с вами стряслось? — спросил он после некоторой паузы, оторопело глядя на нее.

— Не понимаю вас, Эдуард.

— Просто невероятно, как отдых вдали от города может преобразить и без того красивую женщину. Вы влюбились в него, не так ли?

— Что за чушь вы несете, — Викторин упрямо дернула головой. — Такой вещи, как любовь, не существует. Это слово для беседы ханжей.

— Я предупреждал вас. Я говорил, что не надо ехать к герцогу.

— Как вы смеете? Какое ваше дело!

— Посмотрите, вы видите себя? — Он взял ее за плечи и развернул в сторону трюмо. — Все кончено, я потерял тебя, — неожиданно прошептал он.

Черты лица Викторин не выдавали никаких эмоций — ее красивое холодное лицо было подобно равнодушному драгоценному камню.

— Я не собственность Эдуарда Мане и не буду ничьей собственностью. Я делаю и буду делать только то, что считаю нужным.

— Викторин, вы знаете главное правило шлюх — никогда не влюбляться в клиента? Ваше тело покупали многие, но, оказывается, ваше сердце тоже выставлялось на продажу.

Она залепила ему пощечину, он пошатнулся и сделал шаг назад. На лице остался красный отпечаток ее ладони.

— Как ты смеешь! — она вся дрожала от злости. — Никогда больше я не буду позировать для твоих проклятых картин.

— В Париже предостаточно красивых девушек. Я не нуждаюсь в ваших услугах.

— Ненавижу, ненавижу. Надеюсь, больше не увижу тебя — никогда, никогда, никогда! — кричала она.

— Вот и прекрасно. Я тоже не хочу тебя видеть! — крикнул он ей вслед.

Викторин сбегáла вниз по лестнице, слезы наполняли ее глаза, текли по щекам, оставляя дорожки на пудре и румянах. Как он посмел говорить с ней так? Она ненавидела его. «Самодовольный, самовлюбленный dindon [69]». Викторин вспомнила о кольце, которое когда-то подарил ей Эдуард. Она развернулась и быстро взбежала по лестнице обратно, распахнула дверь студии и остолбенела. Мане занес руку с мастихином над ее портретом. Словно сумасшедший, он с рычанием пронзал и пронзал ее лицо, грудь, вновь лицо. Сталь разрезала холст, от которого, словно плоть от тела, с каждым ударом отделялась полоса за полосой.

— Сука! Шлюха! Salope, мерзавка, сволочь! — кричал он перед каждым ударом мастихина.

— Что ты делаешь? — воскликнула она.

— Вот награда, которую я получил за то, что создал богиню из шлюхи! — орал он в ярости. — Я отрываю свою жизнь от твоей, — голос Эдуарда перешел в хриплый шепот. Он без сил опустился в кресло и обхватил голову руками. — Сука, коварная сука! О мужчины, держитесь подальше от женщин, особенно красивых, иначе вот что они сделают с вами.

Мане поднял голову и взглянул на Викторин.

— Убирайся! Зачем ты вернулась? — закричал он изо всех сил.

Она подошла к столу и положила кольцо.

— Я думала, вам захочется вернуть себе кое-что. Вдруг вы обеднеете без этого.

Хлопнула дверь, раздались быстрые шаги.

— Приве-е-ет! — пропел из коридора голос Джулии. — Я пришла рано… Ах, боже мой, что тут приключилось?

Джулия взглянула на Викторин, на вжавшегося в кресло и обхватившего голову руками Эдуарда. Подошла к Мане, встала на колени, обняла. Нежно гладила его волосы, целовала щеки. Эдуард отвернулся, но Джулия добралась до него с другой стороны, целовала глаза, щеки, шею. Ее яркие губы нашли его рот. Джулия вжалась в Эдуарда всем телом, добиваясь, чтобы он ответил ей поцелуем, и он сделал это даже с большей страстью, чем она.

Викторин почувствовала, что ей становится плохо. Она выбежала из студии — скорей, скорей отсюда, прочь, подальше от этого проклятого места! Город погрузился в вечерние сумерки, Викторин пересекла улицу и отпустила свое дандо, решив пройтись пешком, чтобы успокоиться. Нашла глазами отблеск газового фонаря на окне спальни Эдуарда и мысленно попрощалась с ним и своей прошлой жизнью. Какой-то экипаж с грохотом выскочил из-за угла и пронесся по луже, обрызгав Викторин до того, как она успела отскочить.