Вечный эскорт, стр. 37

— Отважная Джулия, как я рада, что вы решились заступиться за меня. Одна знакомая посоветовала мне быть во всеоружии против сплетен и предательства. Парижский шарм ослепляет, — она скосила глаза в сторону дам за соседним столиком, — и можно не заметить, что тебе вот-вот вонзят нож в спину. Парижане могут быть очень жестоки.

— Особенно к чужакам, — добавила Джулия.

— К эльзасцам вроде меня.

— Или к американцам вроде меня.

— Вот ведь как получается. Мы обе приехали в Париж, чтобы уйти от прошлого. И оказалось, что у нас гораздо больше общего, чем я могла предположить.

— Например, мы делим между собой Эдуарда, — с улыбкой сказала Джулия.

Викторин подумала о том, что она ни с кем не делит мужчин, но ничего не сказала.

— Да, я чуть не забыла. Извините меня, Викторин, но я пригласила на чай без вашего согласия Шарля Бодлера и моего двоюродного брата Андре, вы не против? А вот, кстати, и они…

Викторин прекрасно знала обоих, оба ей симпатизировали и во всем помогали.

Шарль Бодлер, знаменитый поэт и эссеист, выглядел мощно и монументально. Брат Джулии, Андре, маркиз де Монпелье, — щуплый молодой человек лет семнадцати, с мягкими чертами лица — был пониже Викторин и отличался хрупким телосложением. Какую же комичную картину они представляли, стоя рядом! Викторин захотелось напомнить Бодлеру, что она следит за прессой, что у нее хорошее образование и она не какая-то вульгарная кокотка с улиц.

— Месье, меня заинтересовало ваше недавно опубликованное эссе о женщинах и девках. Я запомнила фразу о порочной красоте: «Она — то величава, то воздушна, то стройна и даже хрупка; то кажется миниатюрной и гибкой, то — тяжелой и монументальной. Она то придумывает вызывающую, дикарскую грацию, то подражает изящной светской простоте». Почему вы так неуважительно пишете о женщинах?

— Совершенно верно, это из моего очерка, вышедшего в Фигаро на прошлой неделе! — Бодлер был польщен. — «Это красота, порожденная Злом, чужда духовного начала. Женщина скользит взглядом поверх толпы, напоминая хищное животное, — та же рассеянность в глазах, та же ленивая томность, та же мгновенная настороженность — низменность ее жизни, полной хитростей и жестокой борьбы, неизменно проступает сквозь нарядную оболочку». Женщины… Почему я так пишу о них? Все они дьявольские создания, и это символ современного Парижа. Обожаю только одну из них — Викторин Мёран. Вам не надо возводить против меня оборонительных сооружений, у меня нет скрытых мотивов. Разве можно осуждать Мане за то, что его заинтриговала ваша красота? — Бодлер улыбнулся.

Она почувствовала, как его большая рука легла на ее ладонь.

— Не просто красота. За внешней стороной скрываются свет и тень. Эти противоположности вступают в противоборство в одном человеке, все дело именно в этом, не правда ли?

Все замолчали, рассматривая Викторин, а она чувствовала себя словно выставленной на витрине универсального магазина Ле Бон Марше.

— Итак, мадемуазель, вы побывали моделью Мане, и не раз. Как вы к этому относитесь?

Она призналась, что ей понравилось. Пока она позировала, Эдуард развлекал ее забавными анекдотами и рассказами о своих приключениях в портах Вест-Индии, где ему довелось побывать в юности.

— Мане мог послушаться отца и стать юристом или моряком. Но талант заставил его подняться над всем этим, — сказал Бодлер и откинулся на спинку стула. — Он обладает руками художника и страстью революционера. С помощью кисти и холста он изменит наше виденье мира. Поверьте мне, Мане больше, чем кто-либо другой, обладает аналитическим умом, необходимым для того, чтобы стать подлинным выразителем духа нашего времени.

Викторин задумчиво болтала ложечкой в чашке, размышляя о Мане.

— Эдуард просил меня позировать еще для одного портрета, но я отказалась, потому что его замысел показался мне спорным. Он решил писать меня обнаженной.

— Думаю, у него это получилось бы блистательно, — сказала Джулия.

— Но это не аллегория. Он собирается представить на холсте современную женщину, как вызов лицемерию нашего общества.

— Что ж, я тоже отвергаю так называемые нравственные ценности. Вот почему я обожаю новый стиль, который Эдуард и его друзья создают в живописи, — воскликнула Джулия. — Мой вам совет, Викторин: соглашайтесь.

— Никогда не забуду, что вы заступились за меня, — шепнула ей Викторин.

— Разве могло быть иначе? Друзья только так и должны поступать, — тихо ответила Джулия. «Вот уж не подумала бы», — пронеслось в голове у Викторин.

Время чаепития заканчивалось.

— Андре, вы не проводите меня до мастерской Мане? — спросила Викторин, поднимаясь.

— Охотно, дорогая.

— Наверное, вы правы, Джулия. Пожалуй, я соглашусь позировать Эдуарду. Но как же я ненавижу их, — и она кивнула в сторону соседнего столика.

— О нет, дорогая. Мы должны любить врагов наших. И молиться за них.

Последние слова заставили Викторин вспомнить Мими, маленькую девочку, с которой они играли вместе много лет назад, пока девочку ни увезли. Да, да, именно ее и напоминала Джулия с первой минуты их знакомства.

— Мы оставим «добрые дела» для вас, святых. А нам, грешникам, достанется больше веселья, — сказал Андре, беря под руку Викторину, они попрощались с Джулией и Бодлером и покинули кафе.

Появление Викторин и Андре на улице не осталось незамеченным, ветерок тут же окружил их одежду своей ветреной заботой…

— Как я поняла, вы сейчас живете у Эдуарда?

— Я задолжал за квартиру, и мне придется еще немного погостить у Мане, пока на следующей неделе не получу гонорар в Le Moniteur. Чтобы свести концы с концами, я вынужден сотрудничать еще и с еженедельником La Vie Parisienne [60], где печатают самые невероятные слухи и сплетни. Возможно, он попадался вам.

Викторин прекрасно знала этот еженедельник. Молодым лореткам было просто необходимо его читать. La Vie Parisienne был основным источником слухов о похождениях светских дам и, что главное, об их сбившихся с пути мужьях.

— Маркиз, ваша колонка об изнанке жизни светского Парижа очень популярна среди богатых господ, посещающих модные кафе. Они начинают читать газету именно с нее.

«К чему она клонит?» — подумал Андре. Викторин словно невзначай прижалась к нему и тихонько толкнула бедром.

— Если бы вы написали о восхитительной натурщице Эдуарда Мане и упомянули мое имя в вашей колонке…

— Но о вас и без того знает весь Париж.

— Лишнее упоминание никому не повредит. Известности, как и денег, никогда не бывает слишком много.

— Почту за честь, если смогу оказать вам помощь.

— Вот и хорошо! — Викторин улыбнулась и игриво заглянула молодому человеку в глаза, она знала неотразимую силу своего взгляда. — Как вы смотрите на то, чтобы нанести визит ко мне на бульвар Мальзерб сегодня около полуночи?

— В этом нет никакой необходимости, — пробормотал сконфуженный Андре.

— Вот и славненько. Именно это и делает нашу дружбу бескорыстной и абсолютно гармоничной. — Викторин испытующе посмотрела на него. — Тем более что вы скорее предпочли бы Эдуарда.

Андре напрягся и замер, он выглядел ошарашенным. Викторин ласково обняла его за плечи.

— Вам нечего стыдиться. Если мужчины когда-то и были добры ко мне, то именно такие, как вы.

Он повернулся к ней, взял ее ладони и стал нежно целовать их. Викторин чувствовала, что у них возникло взаимопонимание, какого у нее не было ни с кем прежде.

Андре признался, что приятно удивлен отношениями, которые возникли между Викторин и его двоюродной сестрой.

— Джулия очень увлечена Мане, как вы поняли, — добавил он.

Викторин рассмеялась:

— Не знаю, на что вы намекаете, но она мне не конкурентка. Ей не по силам занять мое место. — Она взяла Андре за руки и повернула к себе. — Эдуард набросится на меня, как хищник на жертву. Но я этого никогда не допущу.