Вечный эскорт, стр. 32

Она отвечала:

У тебя был сумасшедший день. Я поняла, тебе это нравится… Мне тоже нравится сумасшедший дом. Час назад пыталась заправить зажигалку антистатиком, а не газовым баллончиком. Я так хохотала. Нормальность, как кто-то подметил, переоценивают.

Мне было приятно твое письмо.

Посмотрим, что там с Новым годом… все думаю, как и куда. Очень уж не хочется далеко лететь и сложных виз делать тоже не хочется. Почему-то было не до Нового года. Подумала, что не убежит. Муза не посетила, наверное. Но на меня как нападет. Могу в один миг встать, позвонить и решить, и все сделается наилучшим образом. Так чаще всего и бывает. Требуется немного времени собраться и задать себе вопрос: «Так, тебе надо это или не надо?»)) Все вроде очень просто, но жизнь — глубокая штука.

Целую и доброй ночи!

Герман писал:

Весь день провел в разъездах. День хороший, солнечный. Настроение отличное, делаю все с подъемом. Из меня так и рвутся наружу энергия, тепло, доброжелательность. Чувствую себя счастливым, и хочется всех делать счастливыми. Не знаю, в чем причина. Нет видимой причины. Может, потому, что все время делился с тобой — чем бы ни занимался: рассказывал тебе, показывал, будто ты рядом. Может, потому, что осталось совсем немного — и буду в Москве, буду целовать твои руки, пальчики, прижму их к своему лицу, к глазам… И в этот момент почувствую себя дома. Потому что мне с тобой очень хорошо и спокойно… Может, и нет причин моему настроению, просто теперь в моем сердце есть ты.

Спокойной ночи, быстрая птица… Девушка из моих снов. Сладкий сон путника, страждущего встречи со сказочной ундиной. Воплощенная мечта, руки которой можно трогать и целовать… Без конца целовать…

Через неделю после отъезда Аны из Петербурга Герман прилетел в Москву. Остановился в отеле Националь.

14

Викторин снится, что она на сцене. Кираса, кольчуга, шлем, наплечники, наручи, в руках — щит и копье. Нет, она не Жанна д'Арк. Она — Дон-Кихот. Полна благородных порывов и готова расправляться с магами и драконами, принимающими вид обыкновенных людей. Сегодня на балет пришли вроде бы тоже люди — как знать, сколько среди них магов и драконов? И хотя Викторин одета как средневековый рыцарь, посетители, интересующиеся только лишь ножками и попками, все равно довольны. Потому что у Викторин кираса и прочие металлические штуковины только сверху. А от пояса и ниже на ней нет железа. Только балетная пачка, а дальше — плотные, ровные голенькие ножки в балетных туфлях. И это очень даже мило. Вообще в этом что-то есть. Пикантно — креветка-воительница. Мило, мило, браво, Викторин!

Из-за кулис ей машет доктор Лебрен. Он оплачивает ее расходы на жилье, счета от портного и парикмахера и пусть не самые дорогие, но все-таки довольно изысканные украшения. Не хочет показываться на публике. Солидный человек, женат, ему не нужна огласка.

И нечего на него шикать, зачем вы тыкаете в него пальцем? Его пожалеть надо, с брюшком, лысиной и старой женой. Лебрена женили родители, никто не спрашивал тогда его мнения, с невестой познакомили за неделю до свадьбы. А теперь он встретил меня, такую задорную, веселую и молодую. И каждый его поцелуй превращается во франки и луидоры, идущие на покрытие расходов бедной балерины. Что вас удивляет — луидоры? От золотых луидоров никто не отказывается. Вы-то все, что набились в зале Парижской оперы, чем вы лучше его? Тоже ведь при семьях и детях и при доходных домах, а кто и борделем владеет. А приходите сюда каждый четверг не ради Вагнера, не ради Верди — на лореток посмотреть, полюбоваться длинными ногами своих любовниц в коротких юбочках; на клубничку вас тянет.

В конце концов, всем известно, что юные артистки вроде меня для выступлений в коротком балетном антракте отбираются не за мастерство, а за внешность. Свой крохотный театральный доход мы дополняем, становясь любовницами банкиров, спекулянтов недвижимостью и промышленников.

А мой стоматолог, доктор Лебрен, он мне только хорошее делает. Соскучился по мне, наверное. Машет рукой из-за кулис. Мы давно не виделись. Впрочем, меня барон Роберт де Ротшильд взял под крылышко. Говорят, он богаче, чем сам Бог. И квартиру мне снял — не чета дантистову содержанию. Не квартира — дворец. И драгоценности… не стекляшки какие-нибудь. Барон принят при императрице Евгении. И она недовольна тем, что он оставил ее приятельницу, — графиню Калли, свою преклонную и уже изрядно помятую любовницу, — и на меня перекинулся. Ей тридцать или даже больше. Никак она мне не конкурентка.

Из толпы выглянуло миловидное лицо с усиками. Она услышала шепот: «Вы одна на миллион, дорогая Викторин. Такие, как вы, не знают конкуренции».

Одна на миллион — разве он мог устоять? Когда мы с бароном были в кафе «Англе» на улице Мариво, у которого, кстати, репутация похожа на ослепительно распутную одалиску — я прямо при его пассии руку ему в штаны засунула. Вроде скатертью скрыто, а все равно понятно.

Графиня вспыхнула, бросила на пол салфетку и умчалась, не попрощавшись. Очарованный барон и ухом не повел, даже не потрудился проводить графиню вниз к своему экипажу. В конце ужина, когда подали десерт из горящих вишен, облитых кальвадосом, барон шепнул мне, что был рад встрече, надеется, что мы сможем видеться чаще, и, конечно, пригласил к себе. Ну и получил небо в алмазах. Таких полетов его престарелая пассия никак не могла ему показать. Правда, императрица была возмущена этим modification des dispositions [46].

В общем, Ротшильд обалдел — прямо голову потерял. И мне пришлось покинуть скромного Лебрена. Хотя что это такое я говорю? Я еще и незнакома даже с ним, с этим Ротшильдом. Знаю только, что он приехал в Париж. Вот и размечталась. Но встречусь обязательно. Представляю, как я оденусь в этот вечер. От моего внешнего вида будет зависеть многое. Уговорю знакомого парикмахера Парижской оперы, чтобы он выпрямил мои длинные локоны и уложил их в гладкий шиньон, а затем украсил бы его крошечными жемчужинами, как это делается для прима-балерин. Полночно-синее бархатное платье с аппликацией из серебряных и золотых кружев я возьму у костюмерши Гранд-опера, а взамен подарю даме флакон духов, который на прошлогоднее Рождество принес мне доктор Лебрен.

Но вот он, мой стоматолог, тянет руки. Да будь ты мужчиной. Соверши раз в жизни какой-то поступок. Раз тебе нужна Викторин Мёран, выйди на публику. Скажи: «Я люблю эту девушку, я не хочу ее терять, она — лучшее, что есть, было и будет в моей жизни. Я хочу ее, я ее вожделею. Не могу быть мужчиной ни с одной женщиной, кроме нее». Скажи, дантист, тебе незачем стесняться своей любви, тебе не должно быть стыдно за меня. Я, конечно, росла в простой семье, мои тетки не отличались ни образованием, ни примерным поведением. Но матушка и отец были людьми искусства, и мне в наследство достались порывы к высокому и прекрасному.

А-а-а, ты решился все-таки. Выползаешь. На колени, на колени. Поздно, дантист, поздно. Ротшильд уже приехал, он в Париже. Что-то не очень у тебя получается на колени бросаться — брюшко мешает. Не плачь ты, поросенок, смотри, люди смеются над тобой, свистят, улюлюкают. Все, тебе конец, любитель сладенького, жадный, расчетливый ханжа, примерный буржуа. Как я вас всех ненавижу!

Где мое копье? О, это уже не копье, а ружье. Боже, какое тяжелое. Так, взводим курок, кремень на месте. Порох, порох — без него ничего не получится! Да нет, кто-то уже засыпал предусмотрительно. Кто-то все это подстроил, рассчитал заранее. Так и было задумано режиссером спектакля. Боже, какой все-таки жестокий спектакль — эта наша жизнь. Вроде театр, представление, хи-хи, ха-ха, а люди умирают на самом деле.