Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 250

– Нужно поторопить последних, – произнёс Сердцевина.

– Я пытаюсь, но с ними сложно.

– Меня не интересуют оправдания. Ты знаешь срок. Если сорвётся… город сплотится против нас, и стену эту нам уже не пробить.

– Я всё понимаю… – Узел стал говорить тише. – Но к ним просто так не попасть. Я уже назначил встречи, но согласятся ли они…

Тишина на несколько пульсаций. Тот, кто мягкий, кажется, переступил с ноги на ногу. Ещё одна сила – кто это? Дружина или… секты?

– У тебя месяц, – произнёс Сердцевина. – Первый удар должны нанести не мы. Они сами должны выбрать себе врага.

– Да, господин, – ответил Узел, и по звуку мне показалось, что он поклонился.

Его голос царапал мне память. Не слова, а то, как он их укладывал. Где‑то я уже это слышал. Вроде бы совсем недавно в городе и не мог поймать где.

Он говорил дальше, тише, я разбирал через два слова. И на одной фразе у меня в голове, наконец, щёлкнуло.

– Люди охотнее надевают цепь, – обронил он, – если позволить им выбрать цвет металла.

Передо мной проступила площадь школ. Тот самый первый день в городе. Сухой мужчина под зелёным знаменем. Узкое лицо, тонкая, аккуратная бородка. Мягкий, располагающий, чуть пафосный голос. Длинные, изящные пальцы, которыми он держал свиток обета и забирал деревенского Лета.

Орин.

Держал источник ровным и не давал себе дёрнуться, пока внутри всё сходилось в одну очень нехорошую картину. Орин из Древа, оказывается, он на стадии Узла. И вот он в ходах под городом, по колено в стоячей воде, беседует на равных, ну или почти на равных с Сердцевиной. Человек из одной из школ спокойно обсуждал, как подстроить так, чтобы порядок в нужный день сломался.

Кто стоял перед Орином, я не понимал, и это грызло сильнее всего. Голос грубый, короткий. Такой мог принадлежать главе дружины, Кайр говорил, что у них есть Сердцевина. Либо это глава богатой семьи, привыкшей, что за столом слушают только её. Возможно, кто‑то из городской стражи и тот что повыше. Либо… Королю Клина? Но, что он тут делает, это же член Школы Древа… Хотя, вон, совсем рядом лавка Сандзо под его защитой.

По их разговору не угадывалось ничего. Только в одном я был уверен наверняка, и от этого сохло во рту. Свидетель им не нужен.

– До следующего знака ничего не меняй, – обронил Сердцевина. – Ни людей, ни сроков, ни того, как всё выглядит сверху. Пусть будет скучно. Скука усыпляет лучше всякой печати.

Орин ответил что‑то совсем тихое, и я не разобрал. Сердцевина будто отошёл куда‑то. Давление его источника на мой постепенно спадало. Орин двинулся боковым ходом, тем, что уводил в сторону от света. Шаги Орина, мягкие, в тонкой обуви глохли пульсация за пульсацией, пока не растворились совсем. Потом ничего.

Не шевелился. Считал пульсации, сбился на второй сотне, принялся заново. Вода холодила ноги до самой кости, так что их начало сводить, но переступить я не решился. Метка на щиколотке уже не чувствовалась. Держался у стены куда дольше, чем нужно, потому что руины вбили в меня одно накрепко. Тишина сразу после того, как зверь ушёл, чаще всего значит, что зверь никуда не ушёл.

И только когда сотня легла на сотню, а стены так и остались просто стенами, я оторвал лопатки от камня.

Место их предполагаемой встречи я прошёл далеко не сразу. Ноги сами начали вести меня нарочито медленно. Там, где сходились два хода и вода стояла уже чуть выше колен, я отчётливо уловил, как от неё вдруг потянуло запахом свежего и острого металла.

На стене у самого поворота темнел вдавленный в породу круглый оттиск с характерным изломом посередине, до боли напоминающим то самое крыло, которое я уже успел повидать на жетоне Вирга и под ремнём у Торса. У меня под рёбрами тут же стянуло нехорошим предчувствием.

Выходило, что Сердцевина вполне мог оказаться кем‑то из городской стражи… одним из тех самых людей, кому весь этот город доверил держать порядок. Присмотрелся и заметил, что оттиск почему‑то вышел неполным и сильно смазанным по краю, словно сорвалась печать или же её нарочно приложили вполсилы. Вглядевшись в него получше, я заметил, что прямо поверх этого крыла виднелось и что‑то ещё. Толи какие‑то деревья или кусты.

Держался над этими двумя следами и не понимал ровным счётом ничего. То ли Сердцевина и вправду из стражи или из дружины, и тогда порядок в городе стерегут те, кто его же и собрался развалить. То ли, кто‑то хотел чтобы те, кто сюда забредёт, так и подумал.

Стёрли бы след, если б не хотели, чтоб его нашли. Оставили бы чистым, если б нужно было указать прямо, вот вам виноватый. А тут вышло вполовину. Смазанное крыло и то ли деревья, то ли какие‑то кусты. Как и весь их разговор, из которого я вынес много слов и не одного имени.

Наклоняться и трогать оттиск не рискнул. Двинулся дальше, на железный запах, как и велел старик. Ход вывел меня не наружу, а в старый сливной канал позади каких‑то складов. Ржавая решётка над головой поддалась, стоило поднажать плечом, петли давно проело сыростью до трухи. Выбрался, пригибаясь, в узкую щель между двумя глухими стенами, и в лицо ударил вечерний воздух, сухой и пыльный после подземной сырости. Никогда бы не подумал, что обрадуюсь городской вони.

Солнца сползли низко, оба, одно чуть позади другого, и красили крыши в грязное золото. Огляделся, ловя чужие источники. Ни одного поблизости. Ни у стен, ни на крышах, ни за углами.

Тут же побежал. Пока переставлял ноги, тронул вниманием метку на щиколотке, потянул к ней тонкую нить силы и представил ту серую полоску бумаги, что нам выдали у ворот. Холод прошёл по кости, и бумага легла в ладонь так внезапно, что я едва не выронил её в жижу под ногами. Непривычно до жути. Рука по старой памяти дёрнулась за спину, к мешку, которого там уже не было, а нужное само пришло в пальцы. Придётся привыкать.

К школьным воротам поспел, когда створки уже двигались навстречу друг другу.

– Закрыто, – бросил старший ученик у прохода, не поднимая головы.

Сунул ему бумагу через сужающуюся щель.

– Закат ещё не наступил, – выдавил я. Нёбо стало куда лучше, чем в лавке Сандзо.

– Створки уже пошли.

Второй старший, что держался чуть позади, скользнул взглядом по оттиску двух чаш на бумаге, потом по мне, по моему серому лицу и мокрым до колен штанам.

– Кайра Лист, теперь уже Стебель. – обронил он. – Пусти.

Створки дрогнули, разошлись на ладонь, ровно, чтобы протиснуться боком. Первый нехотя посторонился и скривился.

– Ещё пульсация, – процедил он мне в спину, – и ночевал бы снаружи. Со всеми удовольствиями.

Прошёл во двор и не ответил. Снаружи меня ждали три стаи с ножами. Под землёй я нашёл Узла и Сердцевину, которые уже делят между собой весь город. А этот думает, что пугает меня закрытыми воротами и ночёвкой. Хотя… Доведись мне встретить эту ночь снаружи, она вышла бы очень короткой.

Класс Стеблей встретил приглушённым светом лампового камня под сводом и десятком чужих взглядов. Они скользнули по мне, зацепились на пульсацию за мокрые штаны и вернулись к своим делам. К нашей норе двинулся вдоль стены, держась подальше от круга, выложенного на полу тёмным камнем.

Синара стояла не в центре, не на своей приступке, откуда обычно вещала, а у прохода. Будто вышла по случаю и задержалась поглядеть. Коса с серебряной нитью лежала на плече. Перчаток на руках не было, а без перчаток, она мне не нравилась ещё больше.

Прошёл мимо, готовясь к тому, что она бросит вслед.

– Рейланд, – обронила она.

Остановился и не сразу обернулся.

– Хорошо, что ты вернулся до закрытия.

Голос ровный, почти тёплый. Ни яда на дне, ни привычной скуки. Обернулся к ней вполоборота и ждал второй половины, той, за которой всегда шёл укол.

– Было бы жаль, – она чуть склонила голову набок, и серебро в косе качнулось, – если бы ты пропустил завтрашнее занятие.

И тут же ушла. Глядел ей в спину, пока она шла к своим. Стало как‑то немного не по себе. Это как‑то… странно. Вельт переживала, что я опоздаю? Скорее небеса мне вернут моих родителей. Она что‑то задумала, то её послание и сейчас это… не просто так.