Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 189

– Только белого Листа туда не пустят, – буркнул Эрхард, будто прочитал мои мысли. – Особенно если ты там врагов нажил. А по твоей харе видно, что нажил…

– Я понял.

– Нет. – он уже отвернулся и ушёл к первой повозке, не оглядываясь.

Костер дотлевал. Гары топтались в темноте, дёргали ушами – то ли от сырости, то ли чуяли, что под тентом лежит. Я привалился спиной к колесу, копьё положил на колени, сжал древко. Злость, которая жгла всю ночь, понемногу остывала. Оказалось, что думать о реальной выгоде гораздо проще, чем копить в себе обиду.

Утро вылезло мутное и серое. Дымка от ручья лезла на тракт, караван снялся до рассвета. Я сидел с края третьей телеги, мешок зажал между сапог, копьё держал вдоль голени. На запястье болталась красная верёвка, жетон с кругом и крестом я убрал глубоко в подкладку, имя Сандзо вертелось в голове, как заноза.

Пилюли, которую все видели, у меня больше не было и охрана это знала. Взгляды больше не цеплялись за мешок, некоторые меня вообще перестали замечать. Признавать правоту Эрхарда не хотелось до зубовного скрипа, но он угадал всё наперёд. Добыча ушла к нему, лезть к главе каравана?.. Дураков нет, а с меня снова взять нечего, кроме самого меня.

Повозку тряхнуло на колее. Поймал мешок ногой, чтобы не съехал под лавку, и только тогда заметил, что пальцы сами легли на лямку. Пилюля ушла, а привычка держать добычу осталась во мне.

Гарек перебрался ближе, бросил мне на колени тёмный солёный кусок.

– Жуй. Лицо у тебя такое, будто с роднёй прощаешься.

– Угу.

– Не дуйся. Эрхард тебя из‑под ножа вынул, считай даром. Не каждому белому так везёт на этой дороге.

Жевал молча. Спорить было не о чем, да и мясо шло хорошо. Дорога продолжалась, а я думал о Скальце. О том, как меня «попросили» прейти самому к их главному и украли бумагу. Как мне теперь вернуться в город, когда всё закончится?

А тот Морт, что велел пропустить меня под свою ответственность? Кто он такой?…

Ещё в мои цели добавилась школа Пути с их библиотекой. Как к ней подступится я не знал, но хотя бы было хоть какое‑то направление. Закрыл глаза. Ещё это задание не закончилось, а я уже чуть не умер парочку раз, а для пилюли и попытки прорыва на Росток потребуется ещё одно задание с большими вкладами.

Если у меня получится прорваться, то я позже, чем остальные открою гнёжда и получу техники… Смогу ли я потом сдать экзамен? А где я найду ядра для дальнейшего обучения? Так ещё теперь я знаю о метки сектантов и то что они есть в школе.

Потёр одной рукой виски, потому что разболелась голова. Порой, кажется, что проблемы как комок ниток, и их кто‑то постоянно накручивает для меня. Остановился и заставил себя не думать об этом. Ещё первое задание не закончилось. Сосредоточился на нём.

До Веса оставалось ещё два дня, и я их почти не запомнил порознь. Они слиплись в один длинный, дёрганый переход. Караван прибавил ход, стоянки делал короткие, без костра, только напоить гаров, да проверить оси. По ночам никто не спал глубоко.

На вторую ночь, в короткую остановку у каменной гряды, я отошёл к камням якобы по нужде. А сам ещё раз проверил свою новую технику. Срез ушёл короткой светлой полосой и снял с камня тонкий край, будто кто‑то провёл по нему невидимым лезвием. Не глубоко. Не как в первый раз. Но ровно туда, куда я смотрел. Так ещё источник у меня просел всего на половину. Не зря я почти два дня созерцал.

Это сильно меняет расклад, я могу использовать эту… технику. И после у меня останется ещё силы, чтобы активировать другие глифы и продолжить бой. Единственное, что меня злило – не понимание.

Я иду наощупь, как когда‑то в руинах ночью. Надеюсь, что делаю всё верно, потому что другого у меня нет. Чтобы не забивать себе этим голову, переключился на придумывание названия для новой техники.

Что у меня есть? Срез и расстояние. Дальний срез? Нет, как‑то не звучит. Удалённый срез? То же не то. Может быть… Вспомнил самку Нурра, что подсказала мне место для глифа.

Звериный Срез…

Потому что идёт он через звериные глифы и тот третий, что связал их в один ход. Название появилось легко, будто всегда там было и ждало, когда я до него дорасту.

Повторил ещё раз, совсем тихо, доводя энергию только до дуги и останавливая, не выпуская наружу. Учился не удару – мигу перед ним. Тому пол‑вдоху, когда сила уже собрана, а решение ещё не принято, и можно ударить, а можно убрать руку и остаться невидимым для тех, кто меня по этой вспышке ищет.

За эти два дня никто больше не говорил со мной о пилюле.

На третий день воздух переменился раньше, чем впереди показалось хоть что‑то.

Энергия неба потяжелела. Не как в городе, а ещё гуще. Она давила на грудь снаружи, лезла под кожу. Зерно у меня раздувалось от неё, как раздувалось когда‑то от сырой собелии. Втянул воздух и поймал себя на том, что почти захлёбываюсь, будто дышу не воздухом, а тёмной стоячей водой. Пришлось вспомнить тот фокус, что вытащил меня в первый день у городских ворот. Не тянуть, не упираться, а пропустить сквозь себя, как вода огибает камень.

Гары двинулись медленнее. Даже они чуяли это место. Уши прижаты, шаг короче и осторожнее, головы ниже. Глянул на остальных. Арт вытирал пот с верхней губы, хотя утро держалось прохладным. Кто‑то из охраны задышал чаще и мельче. Гарек примолк, чего за ним обычно не водилось. Дрок держал лицо каменным, но плечи у него подобрались, и топор он переложил поудобнее. Эрхард переносил плотность легче всех, и всё же по тому, как ровно он распределял дыхание, я видел, что давит и на него.

Лес впереди проступил стеной.

Деревья там были не высокие, а невозможные… Ствол шире любого дома в моей деревне, а в иной такой ствол поместилась бы и пара домов с пристройками. Нижние ветки уходили выше школьной стены, и до них не докинуть камнем при всём желании. Корни выпирали из земли каменными дугами, под которыми прошёл бы гар, не задев гривой. Между стволами стояла плотная темень, хотя над дорогой ещё держался день, и эта темень не уходила, сколько я в неё ни вглядывался.

Понял, откуда взялось имя. Вес. Там всё имело вес. Воздух. Земля под ногами. Тишина. Даже взгляд, который оттуда на тебя ложился, давил, как ладонь.

Караван замер далеко от опушки. В тысяче шагов, может, в двух. Сперва не сообразил, почему дальше не идём, а потом грудь сдавило чужим давлением. Из‑под деревьев вышли силуэты. Насчитал четверых, прежде чем в глазах поплыло и счёт сорвался.

Они не торопились. Оружия не показывали, шли неспешно, как ходят по своему двору. Но источники их доставали меня через всё поле, и каждый ложился ниже всего, что я ловил у Эрхарда и у того вражеского Узла в ночном бою. Так глубоко, что я не находил у этого дна, и от попытки нащупать его вмятина отзывалась тупой болью.

Если это и была та самая Сердцевина, о которой в школе говорили как о вершине, о которой Ровэн только мечтал… То теперь я понимаю, отчего после войны город Воронье Крыло сделался меньше. Наши руины и городские – всё это лишь объедки чужих войн, которые отгремели задолго до меня.

– В Вес дальше не лезут без зова, – обронил Арт, не оборачиваясь, и голос у него вышел тише обычного.

Эрхард с Дроком отцепили гаров от повозок с товаром и потащили их пешком. Все разом. Перед этим связали их. Зрение плыло, но я различал силуэты главы каравана и его помощника. Мышцы вздулись у них, пока они изображали из себя тягловых животных.

Оглянулся. Остальные охранники остались. Мне кажется или они опустили головы и смотрят под ноги. Пытался разлепить глаза, справится с давлением и хоть что‑то разглядеть.

И тут меня потянуло.

Не страх и не чужое давление. Что‑то внутри, в самой груди. Кольца на лбу провернулись сами, без моей воли, медленно и тяжело. Дуга от них натянулась вниз, к двум звериным знакам, а оттуда – наружу, к тем повозкам, что уходили к опушке.