Пустой. Пенталогия (СИ), стр. 122

Двое, что были ближе к нему, отлетели, как будто их толкнули в грудь сразу два человека. Третьего Кайр поймал за ворот на лету и швырнул на свободную койку. Рама в этот раз звякнула. Четвёртому положил ладонь на грудину и слегка надавил. Тот сел, открыв рот, и не смог вдохнуть.

– Вы совсем идиоты? – спросил он.

Никто не ответил.

– Первый вечер, – пыхтел парень. – Одна комната. И уже кровь на полу?

Сарн выпрямился. У него тоже теперь было на щеке, но не от моего удара – кто‑то из своих задел его локтем, когда отступал. Парень прижал ладонь, отнял и посмотрел на пальцы.

– Он первый начал, – сказал Сарн ровно. – Он Гирту пальцы сломал.

Кайр перевёл взгляд на сидящего у пола Гирта. Тот всё ещё держал руку на весу.

– Он полез к моему мешку? – выдал я тут же, понимая, что из меня хотят сделать виноватого.

Пауза. В этом молчании Сарн на пульсацию запнулся. Не успел придумать, как соврать так, чтобы остальные подтвердили.

– Это правда? – перевёл взгляд Кайр на Сарна.

– Ну… он хотел посмотреть, – выдавил кто‑то с задней койки.

– Посмотрел?

Опять молчание. Кайр развернулся ко мне:

– А ты решил, что это твоя деревня и ты можешь махать руками и калечить учеников школы?

– Они полезли к вещам, – повторил я.

– Вещи стоят пальцев?

– Да.

Сказал это без паузы, не задумавшись. Понял уже после, что для Кайра ответ был неправильный. Он смотрел на меня ещё мгновение с тем же пустым лицом, а потом его глаза чуть сузились.

– Деревенская привычка, – сказал он негромко. – Плохая привычка.

Сарн отнял ладонь от щеки. Взгляд у него теперь был не такой, как раньше. Раньше там было ленивое презрение. Теперь – тонкая, злоба, та, которая копится у людей не от боли, а от потери лица. Он понял, что комната смотрела на него и видела, что он сам не пошёл вперёд. За него шли другие и они проиграли, хотя именно он отдал распоряжение, которое его же и выставило слабым.

– Вещи ему дороги, – хмыкнул возомнивший себя лидером комнаты. – Чего ещё ждать от оборванца.

Кайр лишь посмотрел на него и тут же наклонился к Гирту, проверяя руку.

– А что там, в этих вещах? – Сарн сплюнул кровь под ноги. – Кости родителей? Или ошейник, который они на тебя надели, прежде чем сдохнуть? Кто знает, может, твоя мать не от людей тебя принесла. Может, зверь в руинах был твоим настоящим отцом.

В комнате стало тихо, снаружи всё ещё были звуки. Кто‑то хрипел, другой возился, у Гирта в горле булькало мычание. Тишина была внутри меня. Зерно не дрогнуло, а словно исчезло на мгновение как было с Виргом в первый раз. И в этой остановке знак режущего удара дёрнулся в самой структуре зерна, а перед этим ещё что‑то.

Сарн был далеко. Потом – близко. Между нами стояли руки, чужие плечи, угол койки. Всё это перестало быть. Воздух свистнул, но не от моего движения, оно ещё не закончилось. От чего‑то другого, что прошло раньше моей руки.

И тут я увидел как рубаха на правом плече Сарна разошлась наискось. Раскрылась ровной линией, так разрезают остро заточенным ножом. Под рубахой на ключице сначала появилась белая полоса, потом – тёмная. Кровь пошла не сразу, а через мгновение.

Сарн открыл рот. Звука не было. Он посмотрел вниз, на своё плечо, увидел кровь, и только тогда тело его поняло. Колени у него подкосились, правая рука повисла. Он осел на пол.

Деревянная стойка у него за спиной, та, на которой висели две накидки, – оказалась рассечена. Не насквозь, но глубоко и наискось, как будто кто‑то прошёлся по ней лезвием. Накидки с неё сползли.

Все замерли.

– Стоять, – заорал Кайр.

Только сейчас заметил, что моя правая рука вытянута вперёд, ладонь раскрыта, пальцы немного согнуты. Никакого оружия в ней не было. Вмятина в зерне отдала холодом, тонким, как если бы туда вошла игла.

Знак я не активировал, это я знал точно.

Кайр уже был рядом.

Не успел заметить, как он переместился. Только что стоял у двери, теперь – в шаге. Ладонь раскрыта, пальцы сложены. На фалангах мельком проступила тонкая чёрточка. Касание было лёгкое. Под основание черепа, чуть слева от позвоночника.

– Наглец! – бросил он.

Зрение свернулось в круг, сузилось до точки, но потом и точка погасла. Когда падал, сознание уже отключилось.

 Глава 7

Первым делом я почувствовал вкус во рту. Он был горьким и каким‑то вязким. На корне языка остался такой же налет, как после лечебных отваров Марты, но эта штука оказалась куда противнее.

Чуть позже вернулся слух. Я услышал, как где‑то потихоньку льется вода и шуршит ткань. Совсем рядом кто‑то тяжело дышал, посвистывая на выдохе, а на другом конце комнаты раздавались уже более громкие стоны.

В затылке стояла тупая боль. А вот те места, по которым мне здорово досталось в драке, болели совсем не так, как обычно. По идее, после удара Гирта скула должна была гореть огнем до самого утра. Но сейчас она казалась просто теплой. Боль от удара в почку лишь слегка отдавала в ногу, словно кто‑то покопался у меня внутри и собрал все неприятные ощущения в один комок.

Видимо, меня лечили, иначе это состояние никак не объяснить. Причем делали это совсем не так, как привычная мне Марта. Ее мази просто приглушали боль снаружи, а тут лечение пробиралось прямо под кожу, до самых костей и вен. Во рту все еще было горько, и до меня наконец дошло, в чем дело. Мне дали какую‑то пилюлю. Она действовала мягко и ничего не жгло, как будто лекарство само знало, что именно нужно лечить.

Я открыл глаза. Вокруг был тусклый свет, который не резал зрение. Надо мной оказался совершенно гладкий каменный потолок без всяких балок. Судя по тому, как разносились звуки, помещение было довольно вытянутым. Я лежал на очень жесткой койке с тонким матрасом, укрытый до пояса обычным шерстяным одеялом.Поверх надета простая холщовая рубаха, но не моя.

Скосил глаза влево. Через узкий проход на кровати лежал тот, что бил в скулу. Ему тоже что‑то делали: над его лбом прямо в воздухе держался слабый знак, и от этого знака в висок медленно стекала тонкая невидимая нить.

Дальше ещё кровати. Сосчитать не успел, услышал голоса.

– У этого три пальца. У одного с вывихом.

Голос женский, ровный, чуть глуховатый.

– Срастутся, – отозвался второй женский и моложе. – Если не полезет ими махать раньше вечера.

– Полезет. Они всегда лезут.

Шорох ткани. Приподнял голову. Затылок отозвался, но не сильно. У моей кровати стоял невысокий деревянный табурет, на нём пустая глиняная чашечка с тёмным пятном на дне.

У чашечки нашёл Кайра. Скрестив руки, он смотрел в дальний конец палаты. Заметил, что я открыл глаза:

– Лежи.

Вставать я пока не собирался, сил всё равно не было. В дальнем конце палаты ходили двое. Старшая – высокая, сухая, с тугим узлом седеющих волос на затылке. Передник в мелких тёмных пятнах.

Рядом – моложе, лет двадцати. Волосы убраны не так туго. В руках плоская миска с чем‑то жидким, в воздухе над миской лёгкий пар.

Они подошли к Сарну.

Парень лежал через две кровати от меня. Видел его плечо – оголённое, в тёмных потёках. Поверх лежала сложенная в несколько раз белая ткань, и под ней что‑то светилось. Старшая отогнула край ткани, посмотрела. Лицо не дрогнуло.

– Глубокий, – хмыкнула она.

– Как его так полоснули? Мечом? – спросила младшая.

– Не твоё дело.

Голос у старшей стал такой, что младшая больше не спрашивала. Подняла миску повыше для удобного угла.

– Ещё на палец ниже, Мейна – добавила старшая, проводя пальцем над раной, не касаясь, – хоронили бы.

– Его?

– Обоих. Одного за рану, второго – за то, что её сделал.

Кайр у моих ног молчал. По лицу у него тенью прошло что‑то, и тут же исчезло. Старшая закончила со светящейся тканью, выпрямилась, прошлась ладонями по бёдрам и подошла ко мне.