Жрец Хаоса. Книга ХV (СИ), стр. 30
Спорить альбионка не стала. К тому же нам оно было и некогда.
Стоило вернуться в Алексеевский зал, как нас на входе тут же перехватил Авдей Лисицын.
— Угаров, где тебя демоны носили? Ты время видел! Начинать пора!
Авдей Никанорович нервничал и теребил пуговицу на церемониальном камзоле, который едва сходился на его богатырской фигуре. По случаю коронации у него даже волосы были собраны в хвост, перехваченные тремя золотыми кольцами, а бороду распорядитель убрал в три косы, ближе к пупку сплетавшиеся в одну.
Пуговица, вероятно, сегодня уже настрадалась, потому выбрала самый неподходящий момент, чтобы отлететь.
— Твою мать! — выругался Лисицын, разглядывая, как под гнётом непреодолимых обстоятельств начали трещать и остальные её товарки.
Я подошёл вплотную к распорядителю и скомандовал:
— Выдохните!
У Лисицына глаза на лоб полезли, но он послушался.
Я же пока овеществил копию несчастной пуговицы и приладил её к камзолу, а после, подумав, увеличил количество пуговиц и петель в два раза, чтобы распределить нагрузку.
— До вечера хватит, но рекомендую перед торжественным обедом расстегнуть это орудие пыток, — подмигнул я Авдею Никаноровичу.
Тот ошалело взирал на преобразовавшийся камзол, но комментировать метаморфозы не стал.
— Всё помнишь?
— Иду в карауле, смотрю в оба, в случае опасности эвакуирую принца, докладываю, если замечу неладное в Янтарной комнате, — спокойно повторил я инструкции, выданные мне накануне коронации Андрея Алексеевича. — И Авдей Никанорович, нам бы в состав караула правку внести. В пару княгине Угаровой госпожу Эсрайлиннвиэль Олвеннариэль-Угарову поставить, супругу мою. Она по рангу не уступит никому из стоящих здесь, сам знаешь. И на поле боя силу свою демонстрировала.
Лисицын только хмыкнул в бороду и ответил, не поворачивая головы:
— Принц уже внёс правки поутру. Она в списке. Так что не суетись, сегодня весь магический мир узнает, что трогать вас чревато.
Мы следовали коридорами Кремля к парадному входу в Алексеевский зал. Там нас уже ждали остальные архимаги и принц.
Через бабушкиных химер по мыслесвязи пришёл вопрос:
«Всё в порядке? Мы вас обыскались!»
«С королевской четой Альбиона обменивались приветствиями», — коротко ответил я.
«А африканцы?»
«Решили, что я одержимый. Пришлось небольшой экскурс в своё прошлое показать про слияние с горгом. У вас как?»
«Спокойней, чем у вас!» — улыбнулась бабушка, на этом разговор прервался, ибо затрубили фанфары. Стоило им умолкнуть, как Великий князь зычным голосом принялся говорить о том, что коронация есть ритуал не символический, а самый что ни на есть священный. Огонь из недр русской земли должен признать в следующем Пожарском достойного правителя, даровав ему право стать хранителем Российской империи.
Свидетелями перерождения и воцарения должны стать не только сильнейшие маги земли русской, гости иностранные и знать со всех концов империи. Свидетелем и главным благословителем, мерилом достойности было пламя.
Церемониймейстер — сухопарый старик в расшитом золотом камзоле, с жезлом из чёрного дерева в руке — выкрикивал имена архимагов, и те выстраивались почётным караулом вдоль ковровой дорожки, ведущей к Янтарной комнате.
Мы шли медленно и торжественно, будто в последний путь провожали. От этой мысли было не по себе, хотя разумом я понимал: это не смерть, а перерождение. Архимаги стояли по обе стороны, и воздух в зале звенел от напряжения — столько силы, собранной в одном месте, давило на плечи даже мне.
Великий князь, державший в руках тяжёлый фолиант в кожаном переплёте, читал проникновенно, и голос его разносился под сводами:
— … прощаемся мы с отроком, жившим вольно и беззаботно… прощаемся с птенцом, не ведавшим бремени державного…
Принц в церемониальных одеяниях вошёл в зал и остановился лишь перед входом в Янтарную комнату, где его ждала вдовствующая императрица. Склонив голову перед Марий Фёдоровной, он испросил у матери благословения:
— Благословите, матушка, на испытание древнее. На слияние с огнём и землёй русской.
Вдовствующая императрица шагнула вперёд и поцеловала сына в лоб долгим, надрывным поцелуем, и собственноручно сняла с его головы венец наследника, тонкий ободок с золотыми фениксами, которые сплелись крыльями в танце. Руки её при этом заметно подрагивали.
— Благословляю!
Затем камер-юнкеры, уже знакомые мне Железин и Морозов, при всех разоблачили принца. Они действовали чётко, почти механически: сняли тяжёлый парадный плащ, расшитый огненными птицами, расстегнули и стянули камзол алого бархата, стащили сафьяновые сапоги. Андрей Алексеевич остался в одной рубахе — простой, льняной, доходящей до середины бедра и едва прикрывавшей босые ноги. Он стоял на холодном мраморе босиком, и от его ступней по полу разбегались тонкие струйки пара — то ли от холода, то ли от той силы, что уже рвалась наружу.
— Не принц в огонь вступает, а Феникс, — произнёс Великий князь, и голос его окреп, — как многие до него из рода Пожарских. Ежели достойный — то огонь примет. Если нет… золой и удобрением станет. Ибо правление суть ответственность, жертвенность и соблюдение интересов не своих, а державных.
Мы провожали принца ко входу в Янтарную комнату. Двери её были распахнуты, и оттуда ещё не тянуло жаром. Пока что это была просто комната, облицованная янтарными панелями, мерцавшими в полумраке. Церемониймейстер поднял жезл, и все замерли.
Ровно в двенадцать часов пополудни луч солнца — бледный, декабрьский, но пойманный сложной системой зеркал, спрятанных под потолком — проник внутрь Янтарной комнаты. Огонь вспыхнул, разом охватив всё пространство от пола до потолка. Принц шагнул в него, и створки дверей медленно сошлись за его спиной.
Императрица не выдержала. Она вскинула руку и осенила ту дверь обережным символом. Губы её беззвучно шевелились, а в воздухе на мгновение проступил и растаял серебристый знак.
Я смотрел сквозь стену. Магическое зрение позволяло видеть, как внутри Янтарной комнаты пламя горит неестественно ярко — ослепительно-белое в центре, с золотыми и алыми языками по краям. Как человеческая фигура принца смазалась, поплыла, теряя очертания, и сменилась ипостасью Феникса. Как потекли от жара каплями его перья — нет, не перья, а само пламя, обратившееся жидким золотом и уходящее в пол, будто впитываясь в камень. Не было больше фигуры человеческой, и птичьей не было. Было нечто среднее — огненный вихрь, сжавшийся в комок чистой энергии.
Мы стояли и ждали. Я чувствовал, как напряжены все вокруг — даже архимаги, повидавшие на своём веку не одну коронацию, замерли, боясь дышать. Великий князь, державший в руках плащ — тот самый, который принц должен был надеть после перерождения, — побледнел, и я видел, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в ткань. Рядом с ним Авдей Лисицын посерел лицом и нервно оглаживал бороду.
— В чём дело? — прошептал я, не обращаясь ни к кому конкретно, но повернув голову в сторону Великого князя и Лисицына. Те явно понимали больше остальных.
— Он должен был выйти спустя минуту в обличье Феникса.
— Феникса в огне расплавило до состояния огненного вихря, — на всякий случай сообщил я моим спутникам. — Может нам пора вмешаться?
— Нельзя, — хрипло отрезал Великий князь. — Не положено!
Прошла минута. Вторая. Третья.
Пламя за янтарными стенами не стихало.
Императрица прикусила губу до крови, я видел, как алая капля скатилась по подбородку и упала на алый бархат платья. Она прижимала к себе младшую дочь, и по её щекам струились беззвучные слёзы, лишь влажные дорожки блестели в свете янтарных панелей. Лиза, ещё не понимавшая до конца, что происходит, вцепилась в мать и смотрела на дверь широко раскрытыми глазами, ожидая выхода брата.
Пламя продолжало бушевать. Янтарные панели начали светиться изнутри, и по залу пополз густой сладковатый запах нагретой смолы. В зале стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня за стеной и чьим-то сдавленным дыханием.