Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 9

Лиза в своей раме справа от входа сделала медленный пируэт вместо приветствия. Хоня сидел на прилавке ровно посередине, поджав лапы. С тех пор как Ася слегла, он взял манеру дежурить именно там, будто прилавок теперь числился за ним.

— Подвинься, — сказал я.

Кот отошел на край. Я включил плитку, поставил на нее чайник, завел часы над прилавком и, пока зал прогревался, достал счетную книгу.

Первый покупатель вошел вместе с клубом морозного пара.

Женщина лет тридцати, в добротной шубе и пуховом платке, купеческого сословия, судя по выправке и по кольцам. Лицо у нее было серое от недосыпа, глаза запали.

Она остановилась у порога и оглядела зал так, будто еще решала, туда ли попала. С платка ее сыпался тающий снег, а под мышкой она держала муфту, которую, судя по красным пальцам, всю дорогу не надевала, скорее всего потому что банально забыла.

— Проходите к прилавку, — сказал я. — Тут теплее.

— Мне сказали, вы артефактами торгуете. — Она подошла, стягивая рукавицы. — И что у вас всё честно.

— Торгую, все верно. Чем могу помочь?

Она помолчала, собираясь, и заговорила разом, будто прорвало:

— Сын у меня. Четвертый месяц ему. Ночами кричит, не спит совсем, час подремлет и опять в крик. Днем ничего, днем на руках спит. А свекровь говорит, сглазили. Соседка, говорит, смотрела нехорошо. Велела оберег купить, да не абы какой, а подороже, чтобы уж наверняка.

[Бедная, жалко ее прям.]

— Жара у мальчика нет? — спросил я.

— Нет. Лекарь смотрел, говорит, здоров.

— Ест хорошо?

— Да, хорошо, и я сама у лекаря тоже проверялась, молоко есть. — Она посмотрела на меня с надеждой. — Так что же, сглаз?

— Кто с мальчиком ночами сидит?

— Я. Муж работает, в разъездах, свекровь по ночам не встает, у нее нога больная. Есть няньки, но я им не доверяю его успокаивать. Присматривать — это ладно, но, когда он кричит и плачет в чужих руках, не могу, сердце разрывается смотреть.

— Скорее всего, нет, не сглаз. Настоящий сглаз штука редкая, и след от него всегда виден даже не знающему человеку. Я могу дать вам подходящий оберег, но скажу сразу, это не панацея. Слушайте внимательно, что он умеет, а чего не умеет, и если ситуация не станет лучше, лучше обратиться к более компетентному специалисту.

Я прошел между стеллажей и вернулся с рябиновой пластинкой в медной оковке, на льняном шнуре. Это была работа Аси, ее рука узнавалась в оковке сразу: ни одного лишнего витка.

— Вешается над колыбелью, не на ребенка. Шнур длинный, повесите на крюк или на спинку, лишь бы над изголовьем и чтобы маленький не дотянулся рукой. Умеет он одно: ставит над спящим тихий полог. Гасит чужое раздражение, громкие звуки, ваши собственные страхи, это на самом деле тоже может повлиять. Если мальчика тревожит что-то снаружи, полог это снимет, и спать он станет спокойнее. А если дело в животе или в зубках, оберег не поможет ничем. Так что чудес не обещаю, но и вреда не будет, это тоже обещаю твердо.

Она взяла пластинку, повертела, тронула пальцем оковку. Рябина под медью была теплого, медового тона, и от пластинки едва слышно пахло сухой травой.

— Теплая, — удивилась женщина.

— Живая, колдовская вещь всегда теплая.

— Колдовская? — она напряглась.

— Колдовство — это не обязательно плохо, — предвосхитил я ее вопрос. — Зависит от того, кто колдует. И можете не переживать, та, кто сделал этот оберег, всем сердцем против зла.

— Свекровь скажет, что…

— Свекрови скажете, что оберег куплен в «Лавке Чудес» и что за разъяснениями она может прийти ко мне.

Она расплатилась, спрятала оберег за пазуху и у двери обернулась:

— Здоровья вам. А то я уж и не знала, кого слушать.

Дверь за ней закрылась.

[Вот за это я тебя и люблю, милый. Другой бы ей воспользовался и продал тысяч на двадцать всякой дряни, деньги-то видно, что у нее водятся.]

— Другой бы у тебя в стенах не удержался, — сказал я с усмешкой.

Днем позже, после полудня, в Лавку вошла Варя: платок в снегу, на локте корзина, укрытая холстиной, от которой на весь зал пахнуло теплой сдобой.

— Я на пять минут! — объявила она с порога и пошла прямо на меня. Я уже привычно поймал ее красные с мороза губки. — Держи, вот. Это от Лары. Я ей рассказала, что Ася хворает, и Лара полдня пекла вам пироги, раз Сема не может и дежурит. С яблоком, с картошкой и с мясом. К Асе можно?

— Можно. Она не спит, поднимайся.

Варя сунула мне корзину, достав оттуда пару пирожков, чтобы сразу отдать Асе и Семе и взбежала по лестнице, на ходу стягивая платок. Я пошел следом, отнес корзину на кухню и разобрал: пироги были еще теплые, так как Лара проложила корзину тканью и изнутри тоже. Посередине, между пирожками, обнаружился горшочек меда с бумажкой «для настоев».

[Как же вкусно пахнет!]

Из комнаты доносились голоса: Асин, слабый, и Варин, нарочито бодрый. Я не стал мешать девочкам болтать, к тому же колокольчик возвестил о новом клиенте. Так что я спустился вниз, прихватив пару пирожков для себя. Варя спустилась минут через пятнадцать.

— Бледная, — сказала она. — Но ругается, значит, все в порядке. «Придешь еще раз с таким лицом, уложу рядом и напою полынью». Это мне на прощание, вместо спасибо.

— Узнаю пациентку, — улыбнулся я.

— Ешьте пирожки, пока свежие. Лара наказала проследить, но мне некогда, нужно на работу спешить, так что с тебя честное слово, — Лара пристроила Варю в контору, что занималась организацией разных выставок, и Варя по этому поводу была уже второй месяц в полном восторге.

— Даю слово.

— Молодец. — Она замоталась обратно в платок и вдруг фыркнула, вспомнив. — Да, кстати, у меня интересные новости. Коля повадился на Парковую, как на службу. То ставню Ларе поправить, то полку перевесить, то бумаги занести, которые прекрасно дошли бы почтой. Ко мне, к родной сестре, он за прошлый месяц два раза выбрался, и то проездом. А теперь через день.

— Совпадение? — сказал я с усмешкой.

— Вот и он говорит: совпадение. — Варя закатила глаза. — Взрослый мужчина, фирму ведет, обозы между городами гоняет, а врать не умеет совершенно. Признался бы уже, и дело с концом.

Вслух я сказал только:

— Полки дело полезное.

— Мужская солидарность, понимаю. — Варя хихикнула, чмокнула меня и поспешила к дверям. — Все, поехала! Хорошей работы!

— Тебе тоже.

Колокольчик отзвенел ей вслед, извозчик за окном тронул, и в зале остался запах сдобы.

[Как же тебе повезло, милый.]

— Сам удивляюсь.

Старьевщик явился под конец того же дня, в сумерках, и вошел спиной вперед, втаскивая за собой мешок размером с себя самого.

— Хозяин! — объявил он, отдуваясь. — Товар принимаешь? Волшебный товар, отборный!

— Показывай, — отозвался я.

Он развязал мешок, и из мешка пахнуло погребом и нафталином.

Опрокинул он его над прилавком широким жестом, от души. Посыпалось: медные пуговицы вперемешку с гнутыми ложками, поверх легла связка подков, следом выкатились костяные игральные кубики, а последней вывалилась жестянка с двумя образками. Хоня на дальнем краю прилавка приподнялся и посмотрел на эту лавину с холодным осуждением.

— Подковы счастливые, — начал старьевщик, тыча пальцем. — Кубики заговоренные, у пьяного шулера взял, честное слово. Ложка вот эта…

— Погоди, — сказал я. — Дай я сам.

Я перебирал кучу не спеша, вещь за вещью. Пуговицы были пуговицами, подковы подковами. От кубиков и одного образка тянуло чужой маной, но не работой, а именно душком, как перегаром. Старьевщик следил за моими руками жадно, подавшись вперед всем корпусом.