Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 49

Городской архив занимал бывший пакгауз на Гербовой площади, за зданием суда: длинный каменный корпус с окнами под самой крышей, перестроенный из складского в казенный так давно, что о складском прошлом напоминали только ворота в торце, заложенные кирпичом.

Читальный зал был невелик: шесть длинных столов с наклонными пюпитрами, барьер, за барьером конторка, а за конторкой служитель, сухонький старик в вязаной душегрейке поверх мундирного сюртука.

— По какому ведомству интересуетесь? — спросил он, принимая мой первый бланк.

— По городскому. История города, потом текущее положение дел в управлении.

— История, — он произнес это слово с одобрением. — Историю нынче не спрашивают. Все больше тяжбы да межевые планы. Присаживайтесь к третьему столу.

Я снял перчатки, положил тетрадь. Народу в зале сидело пятеро, все по разным углам, и каждый со своим звуком: один листал, другой скрипел пером, третий, судя по всему, спал над межевым планом, уронив подбородок в воротник. Под потолком, в окнах, стояло белое ровное небо, и свет от него падал вниз ровный, без теней, самый удобный для бумаги свет.

Документальная история города оказалась проще и грубее любых преданий, как и говорила Азалия. Назван город был просто по фамилии одного из основателей. Я думал, что могу найти что-нибудь необычное или интересное, что можно было бы использовать для получения слитка, но нет. И про Смарагдовых, кстати, не было ни слова.

Так что пришлось обращаться к документам об уже современной истории. Нынешний князь, Андрей Семенович Грозов, сорока восьми лет, был наместником уже одиннадцатый год. Но официальная его жизнь тоже была довольно скудна на какие-то яркие или скандальные моменты: лишь указы о вступлении в должность, ежегодные отчеты по губернии, подписи под ходатайствами.

Пришлось взяться за менее официальные источники: за газетную хронику.

И вот газеты князя любили. Он выигрывал городские скачки на собственном жеребце, дважды, с перерывом в шесть лет, и оба раза жертвовал приз в сиротские приюты. Он открывал стрелковые состязания и сам участвовал в них, заканчивая не первым номером, но и далеко не последним. Он ездил вместе с каким-то отчаянным журналистом на охоту на медведя. Он держал прогулочный катер и любил гонять на нем вдоль побережья. В общем человек из этих заметок складывался вполне однозначный: сильный, азартный, скучающий за бумагами и оживающий там, где можно с кем-нибудь честно потягаться.

А вот коллекцию, ту самую, где находился желанный мной слиток, он, похоже, не особо любил.

Об этом газеты не писали прямо, но арифметика лежала на поверхности. За одиннадцать лет его наместничества княжеское собрание, гордость его деда и отца, четырежды упоминалось в объявлениях об аукционах: продавались картины, продавался фарфор, в позапрошлом году ушел с торгов малый охотничий гарнитур, о котором обозреватель писал со вздохом, как о невесте, выданной за нелюбимого.

Деньги от двух распродаж, судя по отчетам, пошли на перестройку городской больницы. Хозяином он был, похоже, добрым и ответственным, а вот наследником откровенно равнодушным: вещи предков были у него не сокровищем, а капиталом.

[Милый, а ведь это нам на руку. Человеку, который продает дедовский фарфор, простой слиток продать должно быть не жалко вовсе.]

«Значит надо найти того, кто заведует этой коллекцией и просто узнать цену на слиток», — кивнул я.

Вот только оказалось, что дело далеко не так просто.

Лука Фомич, барон, семидесяти четырех лет, управляющий той самой коллекции. Баронство местечковое, захудалое, из тех, что раздавали за службу два поколения назад. Служил он при коллекции сорок один год: принят был еще прошлым князем, отцом нынешнего.

Прошлый князь собрание любил, пополнял его азартно и Луке Фомичу поручал разыскивать вещи по всей губернии. При нынешнем князе должность его, однако, вывернулась наизнанку: сорок лет он собирал, а теперь распродавал и что-то мне подсказывало, что ему это не слишком нравилось. В таком возрасте очень сложно было развернуть свои мировоззрение и принципы на сто восемьдесят.

Впрочем, распродавал коллекцию он, надо отдать должное, образцово. Все четыре аукциона прошли чисто, цены он выторговывал верхние, покупателей отбирал придирчиво, и ни одна вещь, судя по отчетам и статьям, не ушла за дешево.

Однако была одна неожиданная огреха. Я нашел ее в переписке канцелярии за позапрошлый год. Продажа голографа покойной княгини Марии Петровны.

В статье писалось, что прибор значился в описи как «голограф салонный, работы столичной, в неисправности». Покупатель имелся, и покупатель серьезный: коллекционер иллюзионных приборов из столицы, письменно подтвердивший и интерес, и цену.

Переписка шла три месяца, дошла до согласования дня сделки, было очевидно, что коллекционер не просто приценивался, а реально хотел купить прибор. Однако в итоге сделка не состоялась. Почему — статья не уточняла, очевидно.

— Странно… — пробормотал я.

[Может, князь передумал?]

— Князю плевать на коллекцию. Если бы ему было дело до этого конкретного голографа, он бы в принципе не начал эти переговоры. — Я откинулся на стуле и посмотрел в окно под потолком, где догорал день. — Нет. Это не князь.

Про княгиню Марии Петровну архив знал немного. Сестра прошлого князя, тетка нынешнего. Замужем не была. Держала в городе салон, любила балы и сама их часто давала; в юбилейном альманахе ей досталось полстраницы и оборот речи, за которым угадывалась живая женщина: «душа всякого собрания, кое-почтит своим присутствием». Умерла двенадцать лет назад. Голограф, судя по описи, был ее личной вещью и поступил в собрание из ее покоев. М-да. Тут явно что-то было.

Я закрыл папку, сложил выписки и понес обратно служителю.

— Целый день сидели, — сказал он. — Нашли, что искали?

— Нашел больше, чем искал, — честно ответил я. — У вас хороший архив. Порядок редкий.

Он довольно улыбнулся и кивнул.

На улице уже зажигали фонари. Я шел домой, засунув руки в карманы, и складывал в голове то, что теперь знал. Слиток купить в теории можно: князь коллекцию не бережет и деньгам будет рад.

Вопрос упирался не в князя. Вопрос упирался в старика с сорокалетней выслугой, который стоит между собранием и всем остальным миром… но сначала мне нужно было, чтобы этот старик вообще согласился меня принять. Просто с улицы к таким не ходят.

Дома, за ужином, я достал тетрадь и составил список: восемь фамилий, все, кто по роду занятий мог хоть краем касаться резиденции князя. Против трех я сразу поставил крест: не тот вес. Еще против двух знак вопроса.

Оставались Вяземский, который после истории с Дмитрием должен был помочь мне с большой охотой, один из моих постоянных клиентов, работавший к канцелярии мэрии. И Котов, чья верфь, насколько я знал, обслуживала в том числе и дворян, так что в теории он мог быть связан с кем-то из окружения князя.

За ужином Сема выслушал про архив, дожевал и спросил в своей манере:

— А если этот Лука не продаст? Силой ведь не возьмешь.

— Силой я и сарай брать не стал бы, — сказал я. — Не продаст, будем думать дальше. Но сначала пусть откажет мне в лицо.

— А я бы поговорила с князем, — сказала Ася, подперев щеку. — Он же хозяин.

— Ты его попробуй достань сначала, — вздохнул я. — Тем более по настолько личному вопросу.

— Ну ты же получил недавно медаль. Неужели тебя не примут хотя бы для проформы?

— Не уверен, — покачал я головой. — Очень сильно не уверен. Хотя попробовать, кстати, можно, спасибо за идею.

— Не за что, — буднично произнесла Ася.

Тем не менее связаться с людьми из своего списка я все-таки связался. Вяземский, однако, мне не ответил, а его помощник сообщил, что он уехал из города по делам и вернется только в мае, а клиент из мэрии с сожалением сообщил, что у него нет нужных мне связей.