Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 42

[Наконец-то. Наконец-то. Дайте я на вас погляжу. Как долго я вас не видела, родные вы мои!]

Варя ахнула и вцепилась в мой рукав. Для нее это было чудо: дом, который сам встречает хозяина. Но еще большим чудом для нее было то, что теперь она видела уже не просто дом, а Лавку.

В пути я рассказал ей все о том, что она живая и мыслящая, решив, что скрывать что-то от нее уже нет ни смысла, ни желания, и теперь на входила в эту дверь будто впервые. А сама Лавка, хотя я и не слышал, судя по тому, как менялось выражение лица Вари, в этот момент мягко приветствовала ее в своей манере.

Вслух она ничего не говорила, потому что Илья до сих пор ничего не знал про разумность Лавки и я предупредил Варю о том, чтобы она перед ним не прокололась. Но этого и не было нужно. Я знал, что Лавка умеет правильно подбирать слова.

Хоня прошел через зал не задерживаясь, по-хозяйски, и взлетел на свое место на прилавке. Покрутившись, он лег и свесил хвост на счеты. Командировка была окончена официально.

Азалия появилась через четверть часа, раскрасневшаяся от бега: она увидела свет в окнах издали и пробежала остаток дороги. На пороге она попыталась начать с отчета, но была немедленно перехвачена Асей, успокоена и уведена переодеваться.

Отчет она все-таки сдала, между чаем и переданными лично для нее пирогами. Но на самом деле большого смысла в этом не было. Если бы что-то было не так, Лавка сказала бы мне сама. Тем не менее было приятно, что Азалия относилась к этому так ответственно.

Ключи она вернула мне на раскрытой ладони, все три, почти с облегчением, будто право владения ими ее тяготили. Сема, хотя в доме было тепло, затопил печь-бытовку в зале, «для духа», и дух действительно пошел, вкусный, березовый. Ася обошла свои полки с травами, каждую банку тронув пальцем, будто здороваясь.

Илью я отправил домой, Варя тоже уехала, ей нужно было как минимум отметиться у Лары, чтобы та не волновалась лишний раз, да и о том, чтобы звать ее остаться на ночь я пока что не думал. Азалия, уставшая после долгого рабочего дня быстро попрощалась и ушла к себе, Ася и Семой в итоге тоже ушли.

В итоге я остался в кабинете один.

[Расскажи, милый. Нет, я все видела и все слышала, но расскажи сам еще раз, пожалуйста. С самого начала, с порта. Мне хочется услышать эту историю из твоих уст.]

— Не знал, что ты настолько сентиментальна.

[С тобой невозможно не стать сентиментальной, милый.]

— Все настолько плохо?

[Все настолько хорошо.]

Я рассказывал вполголоса, один на один, как старому другу. Она переспрашивала и ахала в нужных местах, хотя знала все сама, и делала это так натурально, что в какой-то момент мне и правда начало казаться, что я оставлял Лавку на эти две недели одну в Грозове, и от этого стало как-то не по себе.

Утром, в восемь, умытый и выспавшийся, я спустился в торговый зал. За недели без хозяина часы в зале дошли каждые до своего предела и встали кто где, от ходиков у окна до высоких напольных в углу. Все молчали, и зал без их хода звучал непривычно пусто.

Я обошел их по кругу: подтягивал гири и заводил пружины, выставляя стрелки по своим карманным, и один за другим маятники пошли, вразнобой сначала, а через минуту-другую зал набрал свой всегдашний многослойный ход, и дом зазвучал полностью.

[Вот теперь все. Вот теперь ты дома.]

Я прошел зал насквозь, мимо прилавка с котом и полок, где каждая вещь стояла на своем месте. Отпер дверь. Убрал бумажку с оповещением о временном нерабочем режиме, перевернул табличку с «Закрыто» на «Открыто».

Колокольчик тренькнул. С улицы потянуло морозом и свежим хлебом из пекарни напротив. Грозов шел по своим утренним делам. Я постоял в дверях, глядя на это все, и вернулся за прилавок, к остывшему чаю и конторской книге.

Минут через десять колокольчик тренькнул снова, и вошел первый посетитель.

На третий день после Новограда с утра, когда я вышел на улицу, не узнал Грозов. Весна будто отыгрывалась за почти месяц, проигранный зиме, и, хотя загорать пока что было рано, даже в демисезонном костюме и без пальто я чувствовал жар припекающего светила. Если так пойдет и дальше, скоро придется доставать летние костюмы из шкафа, иначе я сварюсь.

Из-за того, что в этом мире не существовало выхлопных газов — главной причины не тающего до мая-июня снега моего прошлого мира, дворники могли куда успешнее выполнять свои обязанности и на улицах снега уже не было заметно вовсе, он остался только на крышах в тени печных труб.

На зелень, правда, пока что не было и намека, но уже то, что город из белого стал пестрым и будто бы начисто отмытым после нескольких дней оттепели, полностью меняло картину. Это будто бы был уже совсем другой город, не лучше и не хуже зимнего, просто иной, и я уже предвкушал, как буду наслаждаться им следующие месяцы.

Вернувшись в зал, я встал за прилавком, решив не будить Асю. Жаров вошел в десятом часу, неся свою шинель просто в руке. Его весенняя жара тоже явно застала врасплох.

— Здравствуй, Петр. — Он поставил на прилавок плоский футляр из темной кожи и рядом положил конверт с сургучной печатью. — Принимай.

[Ого. Дай посмотреть хорошенько, милый. У хозяина таких была куча, но для тебя это дебют, поздравляю!]

Глава 17

Я открыл футляр. Внутри, на темном бархате, лежал серебряный кружок размером с крупную монету, с гербовым узором по краю и лентой, продетой через ушко. Тяжелее, чем казался на вид.

— «За труды на пользу Отечеству», — прочел я вслух надпись по ободку.

— Второй степени, — уточнил Жаров, глядя мимо меня, куда-то в сторону. — Первую степень дают за подвиг с кровью.

— Предпочту второй.

— Поддерживаю, — он улыбнулся. — Читай бумагу. Можно про себя, но ты должен сделать это при мне, такой протокол.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал лист плотной казенной бумаги с печатью, часть текста была написана канцелярским слогом настолько густым, что смысл приходилось выковыривать по крупицам.

«За проявленное усердие и содействие интересам казны при обстоятельствах особой важности» — это была еще одна из самых простых формулировок.

Подпись под текстом стояла размашистая, неразборчивая, и я решил, что разбирать ее мне ни к чему: не в подписи было дело. Второй листок, вложенный следом, оказался банковским чеком, и сумма на нем была такой, что я перечитал цифры дважды, не потому что не поверил им, а чтобы к ним привыкнуть.

[Умела бы свистеть — присвистнула бы. Казна тебя оценила очень щедро, милый, даже удивительно. Хозяину, конечно, тоже платили мягко говоря немало, но он был архимагом с многолетним авторитетом. Получить столько за, считай, дебют… горжусь тобой!]

— Работа на правительство, — сказал я вслух, аккуратно складывая бумаги обратно в конверт, — оказывается, оплачивается очень даже неплохо.

— Не знаю, о каких цифрах идет речь, — хмыкнул Жаров. — Но по секрету скажу, что немалая часть заслуг за такую сумму лежит на плечах британцев.

— Это как?

— Насколько мне известно, после инцидента на стройке они всячески пытались выторговать у наших право перетянуть тебя к себе на острова. Наши уперлись рогом, очевидно, не собираясь отдавать ценные кадры и запретили британцам посылать к тебе вербовщиков, но, очевидно, все понимают, что формального запрета может быть недостаточно, поэтому простимулировать тебя остаться, похоже, решили еще и финансово.