Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 4

— Хорошо. А переезд? Стены, даже раздвижные, стоят на фундаменте.

[Для этого есть кое-что. Среди внешних расширений, которые во мне заложены, есть одно, в которое войдет так называемая башня смещения. В ней стоит артефакт, с которым я смогу перемещаться. Вся, целиком, из одного места в другое.]

— Перемещаться куда?

[А вот это уже твоя часть работы. Артефакту нужна привязка на том конце: маяк. Маяк ставится на месте, куда я должна прийти, и ставит его не башня, его делают руками и везут туда обычным порядком. То есть ехать в твою столицу все равно придется, милый, и ехать без меня: добраться самому, выбрать место и там его поставить. Зато потом я приду к нему сама. Маяков можно ставить сколько угодно, хоть в каждом городе империи, только не обольщайся: вещь это сложная, штучная, и делать их придется тебе.]

Я откинулся, привалившись спиной к прилавку, и какое-то время просто смотрел в полутемный зал, на полки, уходящие вглубь, дальше, чем позволял бы честный камень. Столица разом перестала быть вопросом, на который у меня нет ответа. Оставалось последнее:

— Лад. А что откроется раньше? Башня смещения или комната с якорем?

[Комната с якорем.]

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Тогда сначала идем к якорю. Дойдем, разберемся, а после якоря будет видно: башни и столицы, все в свой черед. Потому что без тебя я никуда не поеду, Лад. Ни в какую столицу.

Лавка помолчала. Потом лампа у прилавка ожила и прибавила света, самую малость.

[Иди спать, мой дорогой. Постель я тебе согрела еще с полуночи.]

Я поднялся по лестнице, держась за перила, а потом, засыпая, слышал сквозь пол, как внизу, на другой стороне канала, открывает ставни пекарня и как первый утренний хлеб отправляется в печь.

Снег шел с самого утра, ровный, без ветра. Я сидел за прилавком и разбирал список конфискованных подделок, который прислал Жаров, когда колокольчик над дверью звякнул несмело, будто человек снаружи сомневался, стоит ли вообще заходить.

Вошедший был закутан по самые глаза, в неприметном тулупе из тех, что носят одинаково и мещане, и слуги на посылках. Отряхнул снег у порога, коротко огляделся и только тогда подошел к прилавку.

— Петр Алексеевич? — осторожно спросил он.

— Он самый, — отозвался я.

Мужчина достал из-за пазухи конверт без надписи и положил на прилавок ладонью вниз, будто боялся, что кто-то выхватит его через окно.

— От графа Вяземского. Велено передать в руки и дождаться ответа. И еще велено сказать: если кто спросит, вы меня в жизни не видели.

Я вскрыл конверт. Там было написано несколько строк, причём так, будто граф начал письмо на середине мысли.

«Петр Алексеевич. С моим старшим сыном Дмитрием третий день неладно, боюсь, что дело нечисто, подозреваю колдовство. Но звать ОБЛИК опасаюсь, дело очень деликатное. Прошу приехать как можно скорее».

Глава 2

Про Аглаю в этом сообщении не было ни слова, но она стояла за этой строчкой так же явственно, как если бы граф ее назвал.

— Граф ждет ответа сейчас же, — сказал посыльный. — Мне велено не задерживаться на обратный путь, пока метель не разошлась.

— Передайте, что буду завтра к полудню. Один не поеду, возьму помощников.

Посыльный кивнул, спрятал письмо обратно и, не прощаясь, вышел так же тихо, как вошел. Колокольчик качнулся ему вслед.

[Опять этот граф, милый, и снова с колдовством. У него что, других бед не бывает?]

— Бывают, наверное. Просто со мной он делится только такими.

Я поднялся в сад, где Ася перебирала пучки сушеной полыни, а Сема точил на бруске садовый нож.

— У Вяземского беда, — сказал я без предисловий. — Старший сын, Дмитрий, третий день не в себе. Завтра поедем разбираться. Граф подозревает колдовство, но заявить в ОБЛИК открыто боится, непонятно пока, почему.

Ася отложила полынь.

— С чего вдруг он подозревает колдовство? — поинтересовалась она.

— С того, что на одну семью это уже второй странный удар меньше чем за год. И за первым стояла Аглая.

Она не ответила сразу, только чуть свела брови, и я понял, что мысль эта пришла ей в голову еще до того, как она задала вопрос.

— Едем втроем, — сказал я. — Ты нужна для колдовской части, Сема для подстраховки. Выезжаем завтра к полудню.

— Понял, — сказал Сема и отложил нож.

Дорога за город была та же, что и летом. Я сидел, кутаясь в пальто, и смотрел на деревню, которая начала показываться за поворотом.

Летом здесь лежали вдоль обочин мертвецки пьяные тела, у колодца дрались из-за пустой бутылки. Дворы стояли разоренными настолько, что казалось, будто война прошлась.

Сейчас из труб ровно тянулся дым, кто-то скалывал лед у крыльца. Женщина в тулупе вела за руку ребенка к сельской школе, и весь этот вид был настолько обыкновенным, что на лицо сама собой выползала улыбка.

— Как будто другая деревня, — сказал Сема, глядя в окно.

— Та же самая, — ответил я. — Просто трезвая.

Поместье встретило нас так же прибрано: дорожки расчищены, ставни выкрашены заново. Ни единого следа того лета.

Граф вышел на крыльцо сам, без слуг, в накинутом на плечи пальто, и на лице у него не было ни тени прежнего хмельного морока: только усталость человека, который не спал несколько ночей подряд.

— Петр Алексеевич. Спасибо, что приехали. И вам спасибо, — он коротко поклонился Асе и Семе, — что не отказались помочь снова.

— Рассказывайте по дороге, — сказал я. — Что с сыном.

Мы пошли к дому, и граф заговорил быстро, вполголоса, будто боялся, что его услышат стены.

— Дима сам не свой. Я поначалу думал, что это просто увлечение, интрижка. Он по уши влюбился в официантку из ресторана, где часто обедает после работы. Молоденькая, лет восемнадцать, видел ее один раз, когда приходил к ним с Димой. Вроде как только к ним устроилась. Я хотел вразумить его словами, но довольно быстро стало понятно, что все куда серьезнее. Может кинуться на дверь, может просто сидеть и молчать часами, а потом рвануть так, что не удержишь. Позавчера едва не выпрыгнул в окно, я велел поставить решетки, за ночь мастера успели. Из городской квартиры я его почти силой вывез: подальше от той девицы, и чтобы жену его тревогой раньше времени не заражать, она про эту историю еще ничего не знает.

— Сейчас он как?

— Сложно сказать, — граф остановился у тяжелой двери, за которой слышался глухой стук, будто кто-то бился плечом о стену. — Он не в себе, Петр Алексеевич. Это все, что я понимаю.

Граф отпер дверь, и в ту же секунду из комнаты вылетел Дмитрий: не на нас, а мимо, к выходу, с такой скоростью, что я не успел даже отступить в сторону. На вид парню было около тридцати лет.

Сема среагировал быстрее меня: перехватил его в прыжке, развернул спиной к себе и одним движением впечатал в стену, зажав руки.

[Молодец, мой мальчик!]

— Пусти! — Дмитрий рвался всем телом, но хватка Семы не поддавалась. — Мне нужно к ней, слышишь, пусти!

— Не пущу, — сказал Сема ровно, без злобы.

Дмитрий мотал головой, бормотал что-то невнятное про какое-то имя, которое я не разобрал, смотрел мимо всех нас в стену, будто там была дверь, которую он один видел.

Сема втащил его в комнату и усадил на диван, встав над ним, чтобы было не повадно снова вскакивать. По крайней мере у молодого человека еще доставало сознательности, чтобы понять, что любая его попытка будет бессмысленна, так что он просто ушел в себя, вперившись в одну точку.