Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ), стр. 13

Сема посмотрел на нее долгих две секунды. Потом полотенце с его плеча перекочевало в кулак.

— А вы, собственно, кто такой будете? — спросил он у гостя.

[Ой что сейчас будет…]

Тон у вопроса был ровный, но подтекст был очевиден. Я отложил саквояж и приготовился наблюдать.

— Родион Поветский. — Гость повернулся к нему всем корпусом. — Литератор. Пишу романы о любви, если угодно, дамские. Двадцать лет переношу на бумагу сокровенные женские мысли, и смею думать, что за эти годы научился обращаться с ними бережнее многих.

— Мысли, — повторил Сема.

— Всё верно, мысли.

— Женские.

— Преимущественно.

— И вам их, стало быть, доверяют.

— Читательницы пишут, что да. — Поветский наклонил голову, и седина у виска блеснула в свете лампы. — Впрочем, судить об этом лучше не мне, а, скажем, вашей коллеге. Судя по всему, она в предмете разбирается.

Ася закивала так, что у нее размотался хвост.

Вся сцена собралась у самых дверей, где нас застало Асино явление и всякому вошедшему открылась бы картина мирных проводов гостя.

Хоня, дежуривший свой пост на дальнем краю прилавка, повернул голову на шарнирах и уставился на обоих великанов. Он один во всем зале смотрел на происходящее без всякого выражения, и я мимоходом ему позавидовал. Потому что меня распирал искренний восторг.

Они стояли теперь друг против друга, и смотреть на это стоило отдельных денег. Сема был выше и шире в плечах, зато Поветский плотнее и тяжелее, годами наеденной, уверенной тяжестью. Притом он стоял свободно, распустив плечи, убрав руки за спину, без малейшей оглядки на явно с вызовом настроенного Сему и, как и я, явно наслаждаясь ситуацией.

— Романы, значит, пишете, — сказал Сема после паузы. — Любовные.

— Любовные.

— Про любовь то есть.

— Вы удивительно точно ухватили суть жанра, — Поветский даже бровью не повёл.

— И про что там? В романах ваших.

— Про то, ради чего живут. — Поветский сказал это просто, без нажима, и было слышно, что фразу эту он произносит не в первый раз, но верит в нее по-прежнему. — Двое встречаются, теряют друг друга, ищут, находят. Иногда не находят. Прекрасные истории, молодой человек, самые старые на свете: их рассказывали у костров, когда письменности еще не было, и будут рассказывать, когда забудут все остальное.

— Прекрасные, — повторил Сема.

— На том и стою.

— Это которые вы сами и придумываете? — не унимался парень.

— Каюсь, сам.

— Выдумки, стало быть.

— Выдумки, — согласился Поветский с прежней легкостью. — Но вот какая занятная штука: над правдой жизни мои читательницы засыпают на второй странице, а над моими выдумками плачут настоящими слезами. Спрашивается, что из этого правдивее?

Сема наморщил лоб и честно попробовал спрашиваемое на зуб. Вопрос оказался с двойным дном и с одного нажима не кололся, а признавать это не хотелось.

— Мудрено говорите, — сказал он наконец. — И что же. — Сема переступил с ноги на ногу. — Хорошо платят за такое?

— Сема! — сказала Ася.

— А что? Я по-хозяйственному интересуюсь.

— Платят превосходно, — сказал Поветский без тени обиды. — Стыдно признаться, но любовь кормит меня куда сытнее, чем большинство моих собратьев кормит правда жизни. Такой уж товар: нужен всем, а делать умеют немногие.

Разговор шел на двух этажах сразу. На верхнем этаже гость любезно отвечал на вопросы, и придраться было не к чему. На нижнем он ровно, со вкусом, поддевал парня каждой второй фразой, и делал это так чисто, что сам Сема, хотя и чуял подвох, ухватить его не мог, отчего злился еще больше.

Человек, двадцать лет пишущий про любовь, просто не мог не выучиться читать людей, и Сему он сейчас читал, как страницу крупной печати: и ревность его, и то, что вся эта гроза выеденного яйца не стоит.

[Милый, ты только посмотри на них. Два медведя не поделили одну малину, а малина стоит рядом и не знает, что она малина. Я такого представления не видела с прошлого века. Не вздумай их разнимать: никто никого не тронет.]

Разнимать я и не собирался, прекрасно понимая все то же самое. Поветский тем временем коротко глянул на меня, и во взгляде его стоял ясный, почти писаный вопрос: хозяин, ваш человек, мне продолжать или довольно?

Я ответил ему самым нейтральным лицом из своего запаса и не сказал ничего. Пусть парень поревнует. Для здоровья это безвредно, а для ума бывает полезно.

Поветский понял меня правильно и повернулся к Асе.

— Так вы говорите, Новоград? Это которые чтения были, осенние, в собрании на Гончарной?

— Осенние. — Ася сцепила пальцы перед собой. — Вы читали главу из «Северного сада», ту, где Вера сжигает письма, а потом достает из огня одно. Я все ваши книги читала по два раза.

— Все? Их полсотни, голубушка!

— Все. — Ася выпрямилась, как на экзамене. — Я в Новограде жила трудно, но ваши книги покупала почти в день выхода, у меня с лоточником уговор был, он мне откладывал.

— Вот это, — сказал Поветский совершенно серьезно, — лучшее, что я слышал о своей работе за последние годы. Включая рецензии, за которые издатель платит деньги. Как прикажете величать такого читателя?

— Ася.

— Ефросинья, — поправил Асю Сема, уже начиная немного паниковать.

— Ася работает у меня, — вставил я, не собираясь помогать Семе ни в малости. — По колдовской части и по торговой.

— Час от часу не легче. — Поветский прижал ладонь к сердцу. — Колдунья, читающая романы о любви. Невероятно интересно! Может быть мне следующий роман написать про любовь колдуньи? Это явно будет что-то новое.

— Я их еще и вслух читала, — сообщила Ася. — Себе. Шепотом, по ночам, чтобы снизу не слышали: комната у меня была прямо над трактирным залом. Ваши диалоги вслух лучше, чем про себя.

— Я их так и пишу, знаете? — подтвердил Поветский, и на этот раз удовольствие в его лице было уже совсем не витринное. — Каждую реплику проговариваю, прежде чем записать. Соседи мои уверены, что я держу дома гостей.

При словах про комнату над трактирным залом Сема аж вздрогнул. Выходило, что, пока он страдал от неразделенной любви, эта самая любовь вслух зачитывалась чужими романами. Из полотенца в его руке на пол капнула выжатая его стальной хваткой капелька воды.

— Голодная, значит, сидела, — сказал он негромко. — Из-за книжек.

— Не из-за книжек, а с книжками, — отрезала Ася, не оборачиваясь. — Голодной я бы и без них сидела. А с ними хоть не скучно было.

— Устами читателя, — вставил Поветский, — глаголет истина, которой не выучишься ни на каких курсах словесности.

— Вот вы опять, — Сема развернулся к нему. — Красиво говорите.

— Профессиональное увечье. Прикажете говорить некрасиво?

— Прикажу говорить попроще.

— Извольте попроще: ваша коллега разбирается в литературе лучше половины столичных критиков, а вы, молодой человек, сегодня чем-то очень недовольны.

— Ничем я не недоволен.

— Стало быть, мне показалось.

— Стало быть, показалось.

— Ну, знаете, я близорук, — легко согласился Поветский. — Возраст.

Сема открыл рот, поискал, к чему бы тут прицепиться, не нашел и закрыл. Придраться к человеку, который сам на себя наговаривает, было решительно невозможно, и это открытие далось парню тяжело.

Он засопел, отошел на шаг к прилавку, стер полотенцем невидимую пыль. Хоня отодвинулся от его локтя на пол-лапы и продолжил наблюдение.

[А девочка ведь так ничего и не видит, милый. Смотрит на своего писателя, как на книжную полку, которая заговорила человеческим голосом. Ни один живой мужчина ее сейчас не интересует.]

Одергивать Асю я не собирался. То, что Семе было не слишком приятно, было, конечно, не прямо здорово. Но она имела полное право насладиться общением с кумиром, тем более что я прекрасно понимал еще и то, что ее чувства к Поветскому были максимально далеки от того, что она испытывала к Семе.