Двадцать два несчастья 11 (СИ), стр. 8

— Да вот как-то все непонятно. И разговаривать с Ниной он не хочет. Избегает.

— Угу.

— А она… она в ужасной депрессии, рыдает постоянно. Если бы не необходимость готовить и кормить всех нас, то я не знаю, что бы с ней и было. А так чувство долга, конечно, заставляет ее вставать с постели и что-то делать. Думаю, ей нужно еще добавить какой-нибудь работы, потому что она и по вечерам рыдает. Живет-то через стенку со мной, в соседней комнате, и у меня просто сердце разрывается слышать, как она страдает. Ну и не высыпаюсь я из-за ее рыданий, стены у нас тут картонные.

— Вот черт, — задумчиво пробормотал я. — И что же ей такого придумать?

— Да я уже все перебрала. И полы мыть — она и так все моет у нас во флигеле. А в санатории сейчас надо бригаду вызывать, чтобы оттерли все после побелки и покраски. И я уже не знаю, что бы еще придумать. И Тайра Терентьевна пыталась ее к своей работе привлекать. Но ничего не помогает, все равно плачет.

— Понятно, — пробормотал я. — Хорошо, Александра Ивановна, вы там держите руку на пульсе, подгружайте ее пока хоть чем-нибудь. Может, еще посоветуйтесь с Элен, вдруг она что-то придумает. А я тоже, в свою очередь, подумаю, и потом созвонимся. Надо ей срочно дать чем-нибудь заняться. И с Чепайкиным бы поговорить, но у меня нет его телефона.

— Я сама могу к нему зайти, — сказала Александра Ивановна. — Вечером поеду в Морки, нужно из дома забрать кое-какие свои вещи, а то я, как уезжала, не все прихватила. Хочу старый тулуп взять, а то жалко хорошую шубу сейчас здесь таскать, запачкалась, ну и прочее. И тогда заеду к нему и поговорю.

— Подождите, а как же вы попадете в Морки? — спросил я.

— Так меня Прохор Евграфович отвезет, он во всем помогает. Золото, а не мужчина!

— Вот и отлично, — обрадовался я отзывчивости телохранителя Элен. — Тогда я вас попрошу после разговора с Чепайкиным мне все сразу же и рассказать.

— Хорошо, договорились, — сказала она.

И на этом мы распрощались.

Этот разговор оставил у меня какой-то странный осадок. С одной стороны, вроде ну, подумаешь, какая ерунда: милые бранятся — только тешатся. Но я уже неплохо знал тетю Нину. При всей своей внешней ворчливости и свирепости она была очень добрым и крайне уязвимым человеком. И если вот это все произошло именно так, как рассказывает Александра Ивановна, то я представляю, в каком стрессе тетя Нина находится сейчас. Нужно было что-то делать. Звонить ей сейчас, уговаривать, смысла нет: она взрослый человек и прекрасно понимает, что никакими уговорами разбитое будущее, на которое она очень надеялась, не склеишь.

Ну, Чепайкин, ну, «молодец». И как-то он мне вроде и симпатичен был, такой дедок славный. А тут ты посмотри, как себя повел. Ну что ж, век живи — век учись. Хотя вот что-то меня все равно царапало, и не верилось, что он так просто взял и отказался от нее. Может, тетя Нина слишком рано включила в себе хозяйку?

Ладно, рано или поздно я доберусь до Морок и тогда окончательно разберусь.

Пока я стоял, мимо меня по коридору прошла Лада Георгиевна, которая занималась метаболическими показателями. Та самая, что удивлялась моему присутствию на научной конференции и заняла мое место в зале.

Скользнув по мне взглядом, она внезапно остановилась и сказала:

— А вы что здесь делаете?

Причем сказала это так едко и так демонстративно поджав губы, что мне стало очень неприятно.

— Извините, не понял, — вежливо (пока еще вежливо) ответил я.

— То вы на наследие Епиходова почему-то претендуете, сейчас обвиняете Казимира Сигизмундовича в каких-то фантастических манипуляциях и махинациях, теперь сцепились с этим Кабановичем, целое шоу с разборками тут устроили. То на телевидении ток-шоу какое-то странное. Дешевый популизм. Вам не кажется, что вы слишком скандальный молодой человек для нашего института? — Она неодобрительно смерила меня взглядом.

Я, в свою очередь, отзеркалил ее взгляд и спросил:

— Лада Георгиевна, если не ошибаюсь? Простите, но вам какое дело до того, как я себя веду? Что-то не так? Что-то не нравится?

— Мне все не нравится, — сказала она, поджав губы. — Вы ведете себя слишком вызывающе. Такими аспиранты не быть должны.

Эти слова стали причиной изучить ее профиль подробнее:

Горобец Лада Георгиевна, 58 лет

7-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Зависть.

Зависть? Признаться, я удивился, но все же нашелся и хмыкнул:

— Насколько я знаю, аспиранты должны заниматься наукой. Научный руководитель ценит мой уровень и результаты исследований. И не вам, Лада Георгиевна, судить, каким я должен или не должен быть. Если не ошибаюсь, у вас на вашем шестом десятке всего лишь около тридцати статей, причем довольно слабеньких, да и индекс Хирша меньше, чем у любого аспиранта.

— Ну, знаете! — отозвалась она, вспыхнув, и, зло фыркнув, развернулась на каблуках и уцокала в противоположную сторону.

Ну вот, победа далась непросто: хоть оставил последнее слово за собой, но в результате заимел еще одного врага. Хотя она первая полезла.

Но что-то она чересчур на меня взъелась. Это странно. Насколько я помнил эту Ладу Георгиевну, она была довольно посредственным исследователем, хоть и защитилась с горем пополам, а держали ее на этом месте только за то, что она все педантично выполняла и вовремя сдавала отчеты. Статисты тоже ведь должны быть в любом научном учреждении. Так называемая серая масса. И то, что она вдруг напрыгнула на меня, говорит о том, что кто-то хорошо баламутит это тухленькое болотце и настраивает людей. Я-то ей лично ничего плохого не сделал, а в прошлой жизни, насколько я помню, даже иногда включал ее в какие-то свои статьи, потому что она туповата и писать сама нормально не могла.

Ну ладно. Выбросив все это из головы, я немного подумал и пошел к нашим аспирантам. Раз решил налаживать социальные связи — нечего отнекиваться и выдумывать разные отмазки. Поплутав по коридорам, я вышел к аспирантской, втайне надеясь, что Лизы Перепечкиной там не окажется.

Открыв дверь, я удовлетворенно хмыкнул: Лизы, к счастью, и правда не было. В кабинете сидели только Артур, Вадим, Миша, а еще Леха, аспирант Ильясова, с которым мы тогда неплохо погудели. Парни вполголоса о чем-то спорили.

При виде меня разговор сразу стих, а Леха подскочил и радостно закричал:

— Ого, ты гля, какие люди!

Остальные поздоровались более сдержанно, но вполне дружелюбно. Явно Леха пользовался тут авторитетом, и его непосредственная реакция сгладила возникшую неловкость.

— Привет, — сказал я. — Слушайте, народ, а это правда, что вы тут маленький междусобойчик решили устроить?

— Есть такое, — удовлетворенно сказал Леха. — И почему это сразу маленький? Обижаешь, братюня. Будем гулять не по-детски.

— Ну это же просто гуд! Я в деле! Там по сколько, по четыре вроде сдавать надо?

С этими словами я подошел к Мише и выложил перед ним купюры.

— Хорошо, — буркнул он, засовывая деньги в коробочку, где уже неплохо так набралось налички. — Но надо еще добавить. Это же только на продукты, а за бухлишко денежка отдельно.

«Вот черт», — в сердцах чуть не выругался я, но вовремя сдержался. Налички у меня при себе почти не оставалось.

— Остальное переведу вечером, — сказал я. — Дай свой номер.

Мы обменялись с Мишей телефонами, и я сказал:

— Только ты мне потом скажи, сколько конкретно надо.

Миша задумчиво поморщился, пошевелил губами, что-то прикидывая, и сказал:

— Ну, примерно где-то по полторы еще.

— Ни фига себе, — беззлобно заметил я. — Мы собираемся только прибухнуть или закажем еще и стриптиз? — Но это я так сказал, больше в шутку.

Парни поняли правильно и дружно заржали. Идея явно понравилась.