Двадцать два несчастья 11 (СИ), стр. 32

— … для того чтобы делать какие-то внятные выводы, статистическая выборка слишком маленькая. Два случая — это недостоверные данные. Чтобы что-то сказать наверняка, нужно как минимум пятьсот наблюдений с контрольной группой, а лучше тысяча, и желательно лонгитюдно, лет на десять. Иначе мы с вами здесь обсуждаем не закономерность, а бытовуху. У меня в институте, между прочим, недавно прогоняли исследование по сельским женщинам Поволжья, выборка три с половиной тысячи, индекс субъективного благополучия в зависимости от плотности родственных связей. Там, кстати, тоже любопытная корреляция вышла с употреблением алкоголя. А по двум случаям, простите, я даже доверительного интервала вам не построю.

— Нет-нет-нет! — возмущенно замотал головой Леонид Ксенофонтович. — Нельзя опираться только на одну сухую статистику. Цифрами вы человеческую судьбу не вскроете, коллега. Вспомните фундаментальные работы Зигмунда Фрейда. Его знаменитая работа «Анализ фобии пятилетнего мальчика» — там вообще все выводы строятся вокруг единичного случая. И ничего, до сих пор цитируется в учебниках. Нельзя всех грести под одну гребенку, у каждой судьбы свой ландшафт бессознательного. Здесь прежде всего следует посмотреть, какая атмосфера царила в той и в другой семье. Каковы были фигуры матери и отца, как складывался ранний объектный опыт, на что были направлены защитные механизмы. У одной мы видим переход от длительной фрустрации к саморазрушительному отыгрыванию, у другой — компенсаторное вытеснение и сублимация в социально приемлемые формы. Это, коллега, два разных типа защитной организации, и из них вытекает разный прогноз.

— Но коллега! Позвольте, ведь в данном случае налицо патологическая созависимость, — возмутился Кондрат Зигмундович. — Обе женщины росли в среде, где их собственное «я» было встроено в обслуживание чужой беспомощности. И получается, что этих женщин все время подавляли больные родственники и частично спекулировали своим состоянием.

Он посмотрел на всех нас триумфальным взглядом и, видя, что все слушают, горячо продолжил:

— И эти женщины…

— Господа, позвольте вмешаться, — степенно произнес Виктор Федорович, подходя к нашей группе. Людмила Чеславна вступила в круг следом за мужем и встала рядом, мягко опираясь на свою трость. — Вы все про душу да про статистику, а ведь у нас тут вполне измеримая физиология. Многолетний уход за лежачим — это длительная аллостатическая нагрузка, хронический гиперкортицизм, перестройка гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси. У одной женщины нервная система пятнадцать лет работала в режиме медленного выгорания, и когда стрессор внезапно исчез, мозгу понадобилась анестезия. Алкоголь — самый дешевый и доступный анестетик из всех известных биохимии. У второй, по-видимому, иной аллельный профиль ферментов и рецепторов. Я бы посмотрел полиморфизмы по серотонину и дофамину, а по альдегиддегидрогеназе тем более — у некоторых популяций именно она и спасает от алкоголизма, чистая биохимическая защита.

— Виктор, ты опять все сводишь к рецепторам, — мягко сказала Людмила Чеславна. — А я вам скажу другое, господа. У женщины, которая ухаживала за родственниками, была очевидная цель: накормить и удержать на этом свете тех, кому без нее не выжить. Когда цель умирает вместе с теми, для кого он жил, у личности образуется пустота, и эта пустота требует немедленного наполнения. Райка заполнила ее водкой. У Венеры пустота тоже была, но у нее уже выстраивался свой собственный смысл существования впереди — замужество и дети, нормальная семейная жизнь, и она перешагнула через провал по этому мостику. Или же она, может, влюбилась. Это, если хотите, не статистика и не созависимость, а ценностно-смысловой ландшафт личности. Виктор Франкл, между прочим, об этом и писал — и не в лаборатории, а в Освенциме. У кого была цель — выживал, у кого не было — ломался.

— Людочка, — снисходительно поморщился Виктор Федорович, — Франкл — это лирика. У него нет ни одной измеримой переменной.

— А у тебя за рецепторами не видно человека, — спокойно ответила Людмила Чеславна.

И тут все пятеро как сцепились между собой. Прямо настолько сильно, что моего участия уже и не требовалось. Я лишь изредка поддакивал и в какие-то особо острые моменты подкидывал в спор по щепке — то возраст Венеры уточню, то упомяну Борьку, сына Райки, — и каждое такое уточнение разжигало новый круг.

Яраги Ярагиевич размахивал в воздухе указательным пальцем и упрямо возвращал всех к репрезентативности и доверительным интервалам. Леонид Ксенофонтович пафосно цитировал то Фрейда, то Юнга и каждый раз требовал восстановить картину семейной констелляции. Кондрат Зигмундович сыпал кодами Международной классификации болезней и грозился, что обеим женщинам показано клиническое наблюдение, хотя одна, по его мнению, уже была упущена. Виктор Федорович все рвался отправить обеих на полный геномный анализ, а Людмила Чеславна с легкой улыбкой возвращала разговор к культурному пласту.

Короче говоря, я подкинул интересную задачу — и они прямо сцепились, как боевые коты в марте.

Остальные гости, услышав, что тут явно что-то происходит, начали заинтересованно подтягиваться, и уже буквально минут через десять все сгрудились вокруг нас и с интересом обсуждали этот вопрос. И я, как и планировал, сразу же оказался в центре внимания.

— А какие у них проблемы функционального характера, коллега? — прищурился Кондрат Зигмундович и требовательно посмотрел на меня.

— Понимаете, коллега… — в тон ему ответил я и даже сделал театральную паузу, подогревая интерес. — Я проводил диагностику обеим женщинам. Получалось, что в принципе все показатели у них более-менее идентичны. Единственное: так как Райка ведет беспорядочный образ жизни, конечно, у нее показатели несколько снижены, но в остальном они компенсируются за счет достаточно молодого возраста и положительной экологической обстановки в деревне.

Кондрат Зигмундович задумался:

— А скажите, коллега, как вы им диагнозы ставили? Может, там есть еще какие-то пограничные расстройства личности? Здесь же нужно подключать психиатров, понимаете?

Бинго!

Вот он, момент, ради которого я весь этот спектакль и затевал.

— Понимаете, Кондрат Зигмундович, дело в том, что я диагнозы ставлю очень быстро, но не буду вдаваться в нюансы. Скажу лишь по большому секрету, что я использую одну из наработок покойного академика Епиходова. Он считал, что хороший доктор должен ставить диагноз на лету — по четко определенным параметрам. Так называемый экспресс-анализ. Я использую это и еще кое-что… и у меня хорошо получается.

— Не может этого быть! — вскричал темпераментный Яраги Ярагиевич.

— Насколько точно? — заинтересовался более деликатный Леонид Ксенофонтович.

— Ну, примерно восемьдесят пять процентов точности, — ответил я. — Иногда и до ста процентов доходит. Я сверял потом с анализами из больницы.

— Да не может этого быть! — снова возмутился Яраги Ярагиевич. — Это же какая-то профанация! Нет, нет, нет, я не могу этому поверить!

— Я тоже сомневаюсь, — более сдержанно сказал Кондрат Зигмундович. — Вы мне симпатичны, Сергей, но кажется, здесь вы слегка… хм… как бы это сказать… прихвастнули. Позвольте, но я тоже не могу поверить. Это абсолютно исключено.

— Не можете? — усмехнулся я, радуясь, что рыбка попалась на крючок. — А давайте проверим. Прямо сейчас. Предложите любого добровольца из собравшихся. Я все равно, кроме Марии Сергеевны и Бориса Альбертовича, больше никого здесь не знаю. И вижу всех впервые. Как и вы все меня. Но только сами выберите, чтобы не получилось, что я вмешался в чью-то личную жизнь.

— Выберем… и? — поднял бровь Леонид Ксенофонтович.

— И я, просто глядя на человека, сразу дам полный анализ и диагностику здоровья.

— Да нет, этого не может быть! — все не мог успокоиться Яраги Ярагиевич. — Как сказал бы Станиславский, не верю!