Двадцать два несчастья 11 (СИ), стр. 16

Лысоткин уже открыл было рот, но Михайленко заткнул его, снова пнув под столом и быстро сказав:

— Да ерунда, Сережа, Казимир Сигизмундович сделал из мухи слона, — быстро сказал Михайленко. — Обычная научная бюрократия. Сами поймете, когда статью свою первую куда-нибудь подадите.

Поймете? Подадите? Толстяк сорвался на вы от волнения, уж я Михайленко хорошо знал, а потому все больше убеждался, что Лысоткин и правда проговорился.

— Понимаю, Роман Александрович, — кивнул я. — Сроки — это святое.

— Ну вот и я о чем! — снова улыбнулся Лысоткин.

Ирина положила вилку и провела пальцем по краю бокала, решив своим женским чутьем, что разговор подошел по краю и нужно разрядить обстановку.

— Казимир, Рома, можно сегодня без унылых лекций про вашу дурацкую науку? Разве нет других тем для разговора?

— Конечно, Ириша, — рассмеялся Лысоткин. — Конечно. Я уже все.

Разговор мгновенно сместился на институтские дела, Михайленко поделился со мной, «младшим товарищем», забавными случаями из своей хирургической практики, а я рассказал о парочке своих — уже из Серегиной жизни, и напряжение сошло на нет.

Тем более что и вино текло рекой — даже Михайленко выпил уже бокала четыре, и щеки у него горели, а на лбу выступила обильная испарина. Я машинально отметил: тахикардия, давление пляшет. По такому состоянию ему не вино хлестать, а полежать бы в покое…

— А ты почему не пьешь? — с подозрением спросил меня в какой-то момент Лысоткин. — Чего минералкой давишься?

— Так я это… — я сделал вид, что смутился. — Зашился я, Казимир Сигизмундович. Нельзя мне.

— Это правильно, — кивнул он и быстро зыркнул на Михайленко, — это ты молодец. Мне алкаш в аспирантах не нужен.

Однако важно было другое. И Лысоткин, и Михайленко постоянно меня прощупывали на две темы.

Во-первых, действительно ли я был так близок с академиком, особенно в плане совместных исследований, что я успешно подтвердил (разумеется!), выдав несколько интересно звучащих формулировок по антиэйдж-маркерам.

Во-вторых, они периодически крайне нелестно отзывались о Терновском, который якобы настолько присосался в своей карьере к Епиходову, что даже сделал предложение его дочери. При этом они постоянно отслеживали мою реакцию, а я, конечно, кивал, когда нужно, или неодобрительно качал головой. Им этого было достаточно, а более развернутое мое мнение по этому вопросу их не интересовало.

Наконец, я, по всей вероятности, прошел все проверки и отношение Лысоткина ко мне сменилось с «Враждебности» на просто «Неприязнь». Михайленко же я и вовсе очаровал так, что переключил его доминирующее отношение ко мне на «Заинтересованность». Ирина, видя, что я все-таки оказался не пустышкой, а вполне себе перспективным молодым ученым, сменила «Презрение» на «Симпатию».

«Первый этап внедрения можно назвать успешным», — подумал я. В конце концов, кто я для них? Вот именно. Нищий казанский врач, бывший алкоголик, которого зачем-то пригрел проныра Терновский. Чего меня опасаться? Тем более сейчас, когда я практически стал для них неопасным.

— Жалко Сергей Николаича, — вдруг сказал Михайленко и отправил кусочек деликатесной рыбки в рот. — Хороший был мужик. Двадцать лет с этой аневризмой ходил. — Он осекся, поправил себя и торопливо запил большим глотком вина. — Ну… условно двадцать. По картине похоже было. Такие вещи за месяц не вырастают.

Ирина сделала скорбное лицо, но фаланги пальцев у нее на бокале побелели, и я этого не пропустил.

— Плановое клипирование делали? — простодушно спросил я, зная ответ.

Речь шла о заранее запланированной операции, при которой на мой сосуд Михайленко должен был установить титановую клипсу, которая должна была выключить аневризму из кровотока.

— Делали, — кивнул он и печально развел руками. — Я и делал. Чисто, по протоколу. Стенка не выдержала.

— Такое бывает, — слишком трагично сказал Лысоткин и алчно присосался к бокалу с вином.

Бывает, ага. Плановое клипирование, опытный хирург, клиника Ройтберга, в конце концов, и «бывает». Ну-ну.

Я почувствовал, как у меня самого подскочило давление, и замедлил вдох на четыре, задержал на семь, выдохнул медленно, через полусжатые губы на восемь.

— Конечно, бывает, — сдержав эмоции, согласился я. — Не расстраивайтесь, Роман Александрович. Уверен, что вы сделали все, что было в ваших силах. Сергею Николаевичу просто не повезло.

— Так и есть, — кивнул Михайленко. — Иначе и не скажешь, Сережа, ведь сколько подобных операций я сделал? Рутина! И тут такое…

— Роман Александрович до сих пор не отошел, — сказала Ирина и взяла его за руку, лежавшую на столе.

— Ужасная утрата, — лицемерно проговорил Лысоткин.

Я тоже всхлипнул и выдавил:

— Именно Сергей Николаевич подтолкнул меня заниматься наукой… Если бы не он…

— Подтолкнул, — повторил Михайленко. — Сережа, Епиходов многих подтолкнул. Жаль только, что никого, кроме нас с Казиком, не дотолкал, потому что не успел. Дурака Борьку, конечно, мы не считаем, бездарь он. И аферист.

Минут десять они обсуждали всех, к чьей научной карьере я приложил руку, включая очень завидующую мне сейчас Ладу Горобец, а потом замолчали. И тогда я решил осторожно вернуться к интересовавшей меня теме.

— Роман Александрович, — сказал я. — А давление у академика последние месяцы каким было? Скакало?

— Скакало, — кивнул Михайленко не задумываясь и соврал: — Ирина говорила, под двести бывало. Витаминки ему какие-то прописали. Что-то общеукрепляющее: мультивитамины, магний, калий, что-то такое.

Не было у меня такого давления никогда. Но про «витаминки» я помнил. Не только те, что перечислил Михайленко, их я и сам всегда принимал, так как это важные электролиты в любом возрасте. Но было еще кое-что. Ирина, помнится, расхваливала какие-то антиэйдж БАДы, и я их тоже пил, потому что состав был вполне достойный: никотинамид рибозид, глицин, таурин, спермидин, ресвератрол, кверцетин, сульфорафан, коэнзим Q10, астаксантин, лютеин и зеаксантин. Все это в той или иной мере современная наука рассматривает в контексте старения, здоровья митохондрий, воспаления и клеточного стресса.

— А что за витаминки конкретно, не помните? — спросил я у Ирины, решив до конца выяснить, стоит ли копать в этом направлении.

— Японские какие-то, против старения, — небрежно пожала плечами Ирина. — Да они всегда на столе стояли у солонки с перечницей. Я Сереже просто напоминала, чтобы он не забывал их по утрам за завтраком принимать.

— За завтраком, — повторил я. — Понятно.

Все было почти правдой, кроме одного. Эти БАДы она чуть ли не заставляла меня пить, начиная с августа, а если я забывал, приносила в постель и пичкала. Я, помнится, даже гордился этим, списывал на ее заботу обо мне… А тут «просто напоминала»… Не хочет заострять на этом мое внимание?

— Сереж, а ты чего вдруг спросил? — насторожилась Ирина. Она слишком быстро улыбнулась, а эмпатический модуль показал волнение. Так что я отступил, хотя понимал, что именно в этом направлении и нужно рыть дальше.

— Извините, — сказал я. — Профдеформация. Когда мне рассказывают про чью-то смерть, начинаю интересоваться ее обстоятельствами. Я же наукой занимаюсь, мне интересны все причины смертности. Это плохо?

Она засмеялась, Лысоткин подхватил, и Михайленко выдавил из себя смешок. Я тоже улыбнулся.

— Это абсолютно нормально, Сережа, — сказала Ирина, расслабившись.

— Сразу видно настоящего ученого! — похвалил меня Михайленко одобрительно-фальшивым голосом.

А Лысоткин, разглядывая бокал вина на просвет, задумчиво сказал:

— В таких делах главное не грубить. Организм сам все делает, если его правильно подтолкнуть.

Это он сказал как бы между прочим, но прозвучало двусмысленно. Ирина посмотрела на него удивленно.

— Казимир Сигизмундович… — сказала она.

— Да что я такого сказал? — Лысоткин махнул рукой. — Я в общем смысле. Давление у всех скачет, особенно после шестидесяти. Возраст, сосуды, осенняя хандра, стресс — собери все в одно, и может унести человека.