Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 52

И арена рухнула в такой рёв, что предыдущие показались шёпотом.

Помост затопило народом. Наташка обнимала Варю, Захар посадил на плечи уже двоих, Жан-Батист с Лоренцо волокли откуда-то бочонок. А я по старой привычке смотрел в зал. Повар всегда смотрит на тех, кто молчит, когда блюдо подано. По молчащим видно правду.

Вершинин поймал мой взгляд, поднял кубок и отпил, не отводя глаз. Совет вложился в мою победу и салютовал дивидендам. Сочтёмся.

А дальше, за ним, сидели те, кто не хлопал.

Ратмиров, чьи амбары ломятся от заморского зерна. Старший Меркулов со своим кругляком. Ещё двое той же породы, читаемой без подсказок по перстням и мехам. Эти сидели белые от ярости. Они уже поняли то, до чего галёрка додумается через месяц: Большой Совет, государев человек, мануфактуры. Кормушка, которую их роды держали поколениями, кончилась.

Меркулов что-то сказал Ратмирову, не разжимая губ, и оба посмотрели на меня взглядом, которым меряют мясо перед разделкой.

Знакомый взгляд. Так смотрел Прохор. Так смотрел Белозёров. Все, кто так смотрел, кончили одинаково, и по-хорошему мне полагалось бы ощутить холодок перед новым списком. Я поискал в себе холодок. Не нашёл. Нашёл рабочее пламя под рёбрами, знакомый азарт мастера, которому принесли невозможный заказ.

Я широко, во все зубы, улыбнулся им через арену.

Меркулов первым отвёл глаза.

— Саш! — Тимка вынырнул из толпы и дёрнул меня за рукав. — Ты чего застыл⁈ Там бочонок открыли, Лоренцо песни орёт, без тебя не начинают!

Внизу кипела моя команда. Гришка махал обеими руками с Захаровых плеч, Варя улыбалась, Матвей ждал.

— Пошли, — сказал я.

Столица подождёт до завтра. Сегодня гуляет Слободка.

Глава 25

Город ревел третий час, и конца этому не предвиделось.

Боярин Хрипунов стоял у окна гостевого терема и смотрел вниз, на улицу, залитую факельным светом. Там обнимались незнакомые люди. Там катили бочки, орали песни, жгли огни, и через весь город, от арены до слободских окраин, гуляла волна счастья, какой Хрипунов не видел ни в одной столице за тридцать лет посольской службы. Столицы умеют праздновать по приказу. Так, как сегодня, празднуют только без приказа.

Он задёрнул штору. Легче не стало: рёв проходил сквозь стены, как вода сквозь решето.

— Закрыто? — спросил он, не оборачиваясь.

— Закрыто, — отозвался от дверей Ждан, посол Озёрского княжества. Он лично задвинул засов, проверил и вернулся к столу, где горели три свечи и стоял нетронутый кувшин. — Челядь отпущена. Люди мои на лестнице.

Третий, сухой молчаливый Кастусь из Заречья, сидел в углу и чистил ногти ножичком. За весь вечер он не сказал и десяти слов, но Хрипунов знал ему цену. Молчаливые доносят подробнее всех.

— Ну, — Ждан налил себе, расплескав. Руки у озёрского посла ходили с самой арены. — Кто первый скажет вслух, или так и будем переглядываться?

Хрипунов сел к столу. Отодвинул кувшин.

— Говори ты. У тебя лучше выходит паниковать.

— Я не паникую. — Ждан выпил и налил снова. — Я считаю. Всеволод пропадает на пять дней. Пять дней, Хрипунов! По городу ползёт, что Князь помирает. Мои люди уже прикидывали, кому какие уделы отойдут, когда Север посыплется. А сегодня он выходит к арене. Бледный, за бок держится, шагает как по стеклу. И говорит так, что у меня, старого дурака, колени дрогнули. Что это было? Яд? Стрела? Кто его резал?

— Неважно, кто резал, — сказал Хрипунов. — Важно, что промахнулся.

Ждан поперхнулся.

— Думаешь, покушение?

— Я думаю, что человек, который держится за бок и ходит с трудом, недавно лежал. А человек, который после этого встаёт и созывает Большой Совет, лежать не собирается больше никогда. Мы ждали, что Север затрещит по швам. Слабый Князь, голодные бояре, пустая казна. Он трещал, Ждан. Он был готов развалиться. — Хрипунов побарабанил пальцами по столу. — А сегодня я слушал Всеволода и слышал как затягивают обручи на бочке.

— Совет, — глухо сказал из угла Кастусь.

— Совет, — кивнул Хрипунов. — Все рода, все земли. Торговля, мануфактуры, войсковой припас. Он собирается устроить реформы. Я уверен. Вопрос ещё в другом.

Он помолчал. Говорить это вслух не хотелось, потому что сказанное вслух становится донесением, а как доносить такое, Хрипунов пока не понимал.

— Вопрос в поваре, — сказал он.

Ждан застонал и спрятал лицо в ладонях.

— Не начинай. Я весь вечер об этом думаю, у меня голова гудит. Этого не может быть, Хрипунов. Этого просто не бывает. Мы оба сидели там и оба видели. Трактирщик. Из трущоб. Жарит репу на потеху черни. И Великий Князь Севера при Патриархе, при Совете Господ, даёт ему землю в вотчину и зовёт на Большой Совет государевым человеком. Государевым! Человеком! По продовольствию всей державы!

— Видел, — сказал Хрипунов.

— Тогда объясни мне, потому что я отказываюсь понимать. В нашем мире люди из грязи не входят в княжеские палаты за вкусную еду. Так не бывает. Значит, мы чего-то не видим. Кто он такой, этот Веверин? Откуда взялся? Год назад про него не слышал никто, а теперь его имя ревёт город.

— Веверины — род опальный, — подал голос Кастусь. — Старый, вырезанный. Может, уцелевший отпрыск, а может, самозванец под чужим именем. Имя мёртвого рода взять просто, спросить не у кого.

— Или бастард, — Ждан подался вперёд. — А? Бастард старого князя, которого прятали по трущобам. Тогда всё сходится! Кровь объясняет и вотчину, и Совет, и почему Всеволод…

— Ничего не сходится, — оборвал Хрипунов. — Бастардов возвышают тихо, через усыновление в дальний род. Их не выставляют на помост жарить репу. Думай дальше.

— Тогда пять дней. — Ждан понизил голос. — Смотри. Князь пропадает, Князь возвращается едва живой, и первым делом осыпает милостями повара. Повара, Хрипунов. Человека, который лучше всех на свете разбирается в том, что попадает Князю в рот.

Стало тихо. Даже уличный рёв, казалось, отступил от окон.

— Отравление, — сказал Кастусь из угла. — И повар, который вытащил. Или повар, который травил, а после продал противоядие вместе с поддельным именем отравителя. Вторая услуга дороже.

Хрипунов встал и прошёлся по горнице. Версия была стройная, из неё выходило хорошее донесение, и именно это его настораживало. Стройные версии врут чаще кривых.

— Мои люди собирают слухи про этого рыжего, — сказал он. — Хотите послушать, что собрали? Извольте. При нём состоит наёмная убийца. Настоящая, из гильдейских, её подсылали его зарезать, а теперь она ходит у него в прислуге и смотрит на него, как пёс на хозяина. Дальше. Когда Всеволод пришёл к его трактиру с гвардией, дверь ему открыл мальчишка шести лет с половой тряпкой и сказал Великому Князю Севера: у нас учёт, приходите завтра. А потом закрыл дверь. Перед Всеволодом. И трактир до сих пор стоит, а мальчишка выиграл этап турнира у первого мастера Западной Короны.

Ждан смотрел на него, открыв рот.

— Это сказки.

— Это донесения из трёх независимых источников. Дальше. Церковь выдала ему грамоту Ктитора, неприкосновенность, какой нет у половины бояр. Сам Иларион зовёт его внучком. Совет Господ втайне встречался с ним перед турниром. Белозёров, который держал этот город, был уничтожен и выгнан без гроша. Столичные мастера, которых привезли его уничтожить, наперебой пили сегодня за его здоровье, я видел из окна, они гуляют в его трактире. Все, Ждан. Церковь, купцы, знать, чернь, убийцы, чужие мастера, дети. Все, кто к нему приближается, через месяц служат ему.

— Колдовство? — неуверенно сказал Ждан и сам поморщился.

— Сядь и подумай, что ты сказал. — Хрипунов вернулся к столу. — Взрослый мужчина, а всё про колдовство. Нет, друг мой. Я умею читать людей и скажу тебе, что это такое. Это долгая, умная, терпеливая работа человека, который знает, что делает. Так строят сети. Убийца при теле. Дети как глаза на всех улицах. Церковь как щит. Купцы как казна. А теперь Князь. Ни один правитель в здравом уме не даст власть трактирщику за жареную репу. Значит, одно из двух. Либо Всеволод не в здравом уме, а мы оба слышали его сегодня, он в самом здравом уме за все годы. Либо этот рыжий не повар.