Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 47

К тому же у края помоста стояли мои. Матвей, Тимка, Макар, Гришка на плечах у Захара. Я обещал им урок. Урок, где ученики сорок пять минут смотрят на ведро, называется по-другому.

Значит, тишину ломаем.

Я подошёл к Наташе. Она очнулась, вскинула на меня глаза и беспомощно качнула рупором.

— Александр, я… Я не знаю, что говорить. Что ты делаешь? Я же должна объяснять людям. Бульон я объяснила, жемчужины объяснила, а это что?

— Это самое интересное блюдо в твоей жизни, — сказал я. — Рупор одолжишь?

— Что?

— Рупор. Одолжи на полчасика. Голос Арены имеет право на перерыв, а я пока поработаю за двоих. Заодно и тебе всё объясню.

Наташка посмотрела на рупор, потом на меня. В её глазах шла короткая борьба между служебным долгом и любопытством. Любопытство победило со счётом, который даже не оглашали.

— Только верни, — сказала она, отдавая. — И если ты будешь рассказывать секреты, я стою рядом.

— Стой рядом.

Я взял рупор, взвесил его в руке и пошёл к краю помоста. Туда, где сидели люди, которые ели репу каждый день.

Гул стихал по мере того, как я шёл. К самому краю он стих совсем.

— Ну что, — сказал я, и рупор разнёс мой голос до третьего яруса. — Заскучали?

Арена ответила не сразу. Потом сверху, с галёрки, одинокий честный голос крикнул:

— Есть маленько!

Трибуны грохнули. Я дождался, пока отсмеются.

— Правильно. Я бы тоже заскучал. Анна уже всё приготовила, красиво стоит, а я тут кастрюлю в сугроб закопал и хожу довольный. Непонятно. — Я поднял руку с рупором выше. — Объясняю. Моему блюду нужно сорок пять минут поспать во льду. Ему надо, оно устало, оно два часа работало. А мы с вами эти сорок пять минут потратим с толком.

Я обвёл рупором трибуны, снизу доверху, все три яруса.

— Поговорим о том, что вы сегодня ели на завтрак.

Я вернулся к своему столу, взял из корзины репу и поднял её над головой.

Репа была хорошая. Крупная, желтоватая, с бурыми боками, с хвостиком присохшей земли. Такая лежит сейчас в каждом погребе Слободки, в каждой деревне на три дня пути вокруг. Я повернул её к трибунам.

— Знакомьтесь. Репа.

На галёрке хохотнули. Я подождал.

— Поднимите руку, кто ел её на этой неделе.

Секунду арена думала, не шутка ли это. Потом на третьем ярусе поднялась одна рука, за ней десяток, за ним сотня. Второй ярус подтянулся. Ремесленники, торговцы помельче, стража у проходов. Лес рук вырос до самого неба, и только нижние ряды сидели неподвижно.

— Хорошо. А теперь пусть останется рука у того, кто её любит.

Лес осыпался.

Руки падали со смехом, со свистом, с прибаутками. Через три вдоха над всей ареной торчали от силы штук пять, да и те, судя по красным лицам, держали на спор. Я кивнул.

— Вот. Едите каждый день, а любить не любите. Знаете, почему?

— Потому что гадость! — радостно заорали с галёрки.

— Неправда. — Я опустил репу и пошёл вдоль края помоста. — Потому что вы её убиваете. Кидаете в чугунок, заливаете водой и варите, пока она не сдастся. Час варите. Два. Пока весь её сахар не уйдёт в воду, пока она не станет серой мочалкой, которую стыдно жевать. А потом говорите: гадость. Конечно гадость. Всё, что убили, становится гадостью.

Арена притихла. Я поднял репу снова.

— А в ней, между прочим, сахара больше, чем в иной морковке. Она сладкая, злая, с горчинкой, с характером. Её надо не топить, а жарить, томить, печь в золе. С ней надо разговаривать. И тогда она отблагодарит так, что никакая заморская снедь рядом не встанет.

— Ага, расскажи это моей тёще! — крикнул кто-то со второго яруса, и трибуны грохнули.

— Тёщу приводи в трактир, — сказал я. — Договоримся.

Хохот покатился по ярусам волной. Наташка рядом со мной беззвучно тряслась, прикрыв рот ладонью. У края помоста Тимка ржал в голос, а Гришка на плечах Захара что-то втолковывал ему сверху, наверняка про то, что репу он тоже умеет.

Я развернулся к княжеской ложе.

Смех стихал по мере того, как арена понимала, куда я смотрю. Всеволод сидел, откинувшись в кресле, бледный ещё, но прямой, и следил за мной с прищуром. Рядом Оболенский. Мстислав. Иларион с его пергаментным лицом. Вершинин. Сливки Севера, каждый второй в мехах по такой жаре.

— А теперь к вам, господа.

В ложе кто-то поперхнулся. Обращаться к знати с помоста через рупор было наглостью такого размера, что для неё ещё не придумали закона.

— Вы репу не варите. Вы её вообще не едите. Она у вас идёт свиньям, а на стол вы ждёте заморского. Грибы везёте за тридевять земель, пряности на вес золота, птицу такую, что она дохнет в дороге через раз. Платите втридорога за то, что до вас доехало полумёртвым. — Я подбросил репу и поймал. — А это растёт у вас под ногами и сегодня, господа, я сделаю так, что вы будете платить золотом за неё. Добровольно, с улыбкой, ещё и в очередь встанете.

Тишина стояла плотная. Ложа смотрела на меня, я на ложу.

Потом Всеволод одним углом рта усмехнулся. Великий Князь Севера оценил наглость, а раз Князь усмехнулся, значит, можно всем. Трибуны выдохнули, засмеялись, галёрка засвистела в восторге от того, что рыжий сказал боярам в лицо про свиней и остался жив.

Анна на своей половине помоста стояла всё так же, скрестив руки. Только теперь она смотрела не на меня, а на трибуны, которые десять минут назад скучали, а теперь ловили каждое слово. Она честно отработала свои два часа в тишине, как учили. По правилам её школы арена должна была сейчас благоговеть перед хрустальным бульоном.

Арена же обсуждала репу.

— Это была присказка, — сказал я в рупор. — А теперь сказка. Хотите знать, что лежит у меня в ведре и зачем я солю лёд?

— Хотим! — рявкнула галёрка.

— Тогда слушайте. Только уговор: я рассказываю всё как есть, без утайки. Кто запомнит, тот сможет повторить дома. Секретов не будет.

Я увидел, как в ложе Иларион медленно повернул голову к Всеволоду. Как Лоран за судейским столом достал откуда-то маленькую книжицу и грифель. Как Матвей у помоста выпрямился, а Макар перестал жевать соломинку.

Повар, раздающий секреты бесплатно, был для этого мира существом более диковинным, чем говорящая репа.

— Начнём с клея, — сказал я.

Я поставил на стол горшок с остатками клея и снял крышку.

Тёмная густая масса блестела на дне, как смола. Запах пошёл сразу и первые ряды дружно повели носами.

— Начнём с главного колдовства. Кто из вас варил холодец?

Руки поднялись по всей арене, даже в ложе кто-то шевельнулся и одёрнул себя. Я кивнул.

— Тогда вы всё уже знаете, только не догадываетесь об этом. Холодец застывает без всякого льда. Почему? Потому что из костей за долгую варку выходит клей. Настоящий клей, крепкий, он и держит ваш студень колом. Вот он, — я наклонил горшок к трибунам. — Мой су-шеф варил кости целые сутки, а потом выпаривал этот отвар, пока из целого котла не осталось полгоршка. Это уже не бульон, а сироп из костей, клей такой силы, что им можно табуретки чинить.

— Погодите, — Наташа сунулась к горшку и отпрянула от запаха. — То есть вы намазали овощи… холодцом?

— Я склеил овощи холодцом.

Арена засмеялась. Так смеются, когда фокусник показывает второе дно шляпы, и фокус оказывается проще, чем все думали.

— В клей я вбил топлёное масло, настоянное на еловых иглах с чесноком, чтобы пахло лесом, и щепотку муки. Мука в печи заварится и станет вторым замком. Дальше просто. Репа и морковь, нарезанные тоньше бумаги. Каждый слой промазан клеем, сверху тяжёлый гнёт, и всё это на час в печь.

— А зачем тонко-то? — крикнули со второго яруса. — Ломтями быстрее!

— Быстрее, — согласился я. — Только ломоть в печи так и останется ломтём. Варёная репа поверх варёной моркови, знакомая история, серая мочалка. А тонкие слои под гнётом спекаются друг с другом в новое существо. Гнёт выдавливает из них воду, печь её выпаривает, сахар сгущается. Вода вообще враг. Где вода, там варка, а про варку мы с вами уже всё выяснили.