Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 45
Руки работали сами, а голова всё перемалывала прошлое. Лоток, капуста, мясные свитки.
Она не хотела вспоминать совместную готовку с Сашкой. Заталкивала это воспоминание в дальний угол, но оно не заталкивалось.
Четыреста двенадцать свитков. В тот день её руки, которые резали овощи с идеальной точностью, четыре часа рубили капусту для толпы. А толпа ела с упоением, чавкала, вытирала сок с подбородков и тянулась за добавкой. В тот день Анна стояла и думала — «Почему мне так хорошо? Почему мне так хорошо в этом аду?»
Она не нашла ответ в тот раз. Не нашла и сейчас. Просто спрятала это ощущение глубоко, заперла на замок и решила, что оно ей приснилось.
Но кое-что спрятать не получилось. Это было профессиональное наблюдение, которое она сделала за тем лотком и которое теперь грызло её.
Сашка быстрее.
Его руки двигались с такой скоростью, которую Анна видела у двух, может трёх поваров за всю жизнь. Он не думал перед каждым движением. Его тело знало, что делать, раньше головы — мясо летело на лист, переворачивалось, снималось, укладывалось на лепёшку, и всё это одним непрерывным потоком, без единой паузы.
А ещё — он чувствовал продукт, но не так, как чувствовала его Анна. Она работала через знание температур и текстур, через выверенные секунды и граммы. Он же как зверь чувствовал ингредиенты руками, носом, кожей. Когда он переворачивал мясо на листе, он не смотрел на цвет корки — он касался куска лопаткой и по вибрации, звуку и сопротивлению понимал, готово или нет. Словно слепой музыкант чувствует инструмент.
«Он не бездарь,» — думала Анна, помешивая бульон деревянной ложкой. Пузырьки поднимались ровно и это хорошо. — «Вот что самое страшное. Он не бездарь и не выскочка. Он — настоящий профи. Его стиль, его грубая уличная кухня — не от незнания. Это его осознанный выбор. Он умеет лучше, чем показывает, и выбирает простоту, потому что простота бьёт сильнее.»
Слабака она раздавила бы, не запомнив имени. С дураком не стала бы спорить. Но Сашка не был ни слабаком, ни дураком, и это превращало сегодняшний бой из формальности в войну.
Анна проверила бульон. Он получался прозрачный, золотистый, с тонким грибным духом. Но снимать ещё рано. Ещё двадцать минут, может тридцать, пока овощи отдадут последнее.
Она отвернулась от бульона и посмотрела через помост.
Сашка работал ножом. Репа и морковь ложились на его доску ровными прозрачными пластами — тонкими, как бумага, одинаковыми до последней доли. Анна смотрела на его руки и не могла оторваться.
«Он шинкует тоньше, чем я.»
Мысль ударила, как пощёчина. Она отогнала её, но руки Сашки не останавливались — пласт, пласт, пласт, и каждый ложился на предыдущий с точностью, от которой у неё свело скулы. Сегодня он показывал не грубую рубку уличного повара, а ювелирную нарезку мастера, который прячет свой уровень за ухмылкой и закатанными рукавами.
Потом он сделал вещь, которую Анна не поняла.
Достал горшок с чем-то тёмным и густым. Анна по запаху узнала тот самый вываренный костный сок, которым Матвей на прошлом этапе покрывал свою оленину. Сашка смешал его с растопленным маслом, вбил щепотку муки и начал промазывать этой эмульсией каждый овощной слайс, укладывая их в глубокую форму один за другим. Репа, морковь, репа, морковь — десятки слоёв, промазанных мясным клеем.
«Что он делает?» — подумала Анна. — «Зачем мясной сок на овощах? Зачем укладывать их слоями, как тесто? Это же бессмыслица.»
Но она помнила ярмарку, а ещё то, что этот человек ничего не делает просто так.
Анна стиснула зубы и вернулась к своему бульону. Золотистая прозрачная жидкость набирала силу.
«Не смотри на него. У тебя есть свой план, свои руки, своё оружие. Не смотри.»
Но она ничего не могла с собой поделать, поэтому взяла нож и начала нарезку.
Репа первой легла на доску. Анна приставила лезвие к краю и повела. Первый срез отсёк верхушку. Второй выровнял бок. Третий, четвёртый, пятый — и из бесформенного корнеплода начал проступать правильный многогранник.
Из этого многогранника она вырезала маленькие, одинаковые жемчужины, размером с ноготь большого пальца. Белоснежная репа ложилась на доску ровными рядами, и Наталья, которая подбежала с рупором, замерла на полуслове.
— Гости, — сказала она, и голос её стал тихим от изумления. — Анна Мстиславовна режет репу. И я вам клянусь — это не репа. Это драгоценные камни.
Трибуны зашумели. Нижние ряды вытянули шеи. Анна не подняла головы. Она резала, и с каждым движением ножа из-под лезвия выходила очередная безупречная жемчужина.
Тысячи часов у доски, миллионы движений, вбитых в мышечную память так глубоко, что пальцы работали без участия головы.
Некстати вспомнилась кухня дома. Анне пятнадцать, и она стоит у стола с ножом, который ей велик — рукоять рассчитана на мужскую ладонь, и девчоночьи пальцы не могут обхватить её как следует. Вокруг — четверо поваров, которых отец нанял за большие деньги. Заморские мастера, приехавшие из Западной Короны учить северных варваров готовить по-человечески.
Трое из них отнеслись к ней спокойно — девочка на кухне, ну и ладно, пусть смотрит, может чему научится. Четвёртый — нет.
Жирный Бернар. Так она звала его про себя, потому что его настоящее имя выговаривать не хотелось. Толстый, лоснящийся мужик, с маленькими поросячьими глазками и руками, покрытыми рыжим волосом. Он был лучшим из четверых — виртуозная нарезка, безупречные соусы, готовка при дворах. Весь свой опыт он перечислял при каждом удобном случае. И он ненавидел Анну с первого дня за то, что она была женщиной на его кухне.
«Девочка, подай полотенце.» «Девочка, вымой доску.» «Девочка, отойди от стола, порежешься.» Он называл её «девочка» при остальных поварах и слугах и ни разу не назвал её по имени. Девочка. Как зовут собаку, которая путается под ногами.
Анна терпела. Стискивала зубы и терпела, потому что у жирного Бернара был опыт, который она хотела перенять. Его нож двигался с такой скоростью и точностью, что овощи под ним превращались в произведения искусства. Анна смотрела на эти руки и запоминала каждое движение.
Через полгода она повторила его коронный трюк — розочку из свёклы, которую он вырезал для парадных ужинов. Повторила идеально, с первого раза, и положила на стол перед ним.
Бернар посмотрел на розочку. Потом на Анну. Взял розочку, смял в кулаке и бросил в ведро с отходами.
«Девочка, вымой пол. Он грязный.»
Анна вымыла пол. Потом вырезала ещё одну розочку. Бернар смял и эту. Анна вырезала третью. Четвёртую. Пятую. Каждую он уничтожал молча, с тем равнодушным презрением, которое бьёт больнее, чем злость.
На шестой розочке Бернар посмотрел на неё с опаской. С тем выражением, с которым смотрят на зверя, который оказался сильнее, чем выглядел.
Через год Анна резала быстрее его. Через два — точнее. На третий год жирный Бернар уехал, не попрощавшись, и Анна осталась одна на кухне, где три оставшихся повара смотрели на неё и не знали, что делать. Девочка, которая должна была сломаться и уйти вышивать крестиком, стояла у плиты и готовила такие блюда, от которой у мужиков отвисала челюсть.
Она закалилась на многих кухнях где училась после этого.
Каждое блюдо — идеальное, потому что ей нельзя было ошибаться. Каждая нарезка — безупречная, потому что любую её ошибку списали бы не на усталость и не на невнимательность, а на то, что она женщина. «Ну что вы хотите, это же девочка.» Анна слышала эту фразу столько раз, что она выжглась у неё внутри, как клеймо, и всё, что она делала с тех пор, было ответом на эти четыре слова.
Нож ходил по моркови. Оранжевые жемчужины ложились на доску рядом с белыми. Руки работали, а внутри горело тёмное упрямое пламя, которое жирный Бернар зажёг и которое Анна с тех пор не гасила ни на минуту.
— Гости! — Натальин голос долетал откуда-то издалека. — Вы видите эти овощи? Они одинаковые! Все до единого! Я стою рядом и не могу отличить один от другого! Это невозможно, но Анна Мстиславовна это делает!