Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 43

Не хватало Натальи и Волконского. Ребята сказали, что он остался с Анной и помогает ей с чем-то. Но остальные были здесь, и от их присутствия трактир был наполнен тем особенным теплом, которое не создашь ни печью, ни камином.

Варя разлила горячий взвар. Я обхватил кружку ладонями и почувствовал, как тепло согревает пальцы.

— Ну, — сказал Тимка, не выдержав первым. Он всегда не выдерживал первым. — Рассказывай давай! Где пропадал? Мы тут уже чего только не придумали. Макар решил, что тебя арестовали. Варя решила, что убили. Гришка сказал, что ты ушёл за молоком и заблудился.

— Я не так сказал! — возмутился Гришка с Вариных колен. — Я сказал, что Сашка ушёл по важному делу и скоро вернётся!

— Ты сказал «за молоком», — Тимка повернулся к нему. — Я своими ушами слышал.

— Тимка, — Варя посмотрела на него тем взглядом, от которого замолкали даже портовые грузчики. — Дай человеку сказать.

Тимка замолк. Я отпил взвара, поставил кружку и посмотрел на своих людей. На встревоженные, любопытные, серьёзные лица, которые ждали ответа.

Врать им я не собирался. Они заслуживали правды — без купюр и красивых обёрток.

— То что я вам расскажу должно остаться здесь. Запомните это крепко. Если пойдёт слух — вы подставите и меня и князя. — Народ насторожился и стих окончательно. — Князь чуть не умер, — сказал я. — Старая рана открылась, осколок засел у самого сердца. Ермолов прискакал ночью и попросил помочь. Мы с Матвеем поехали в Бобровку, в лечебницу Панкрата. Мы вытащили железо, укрепили жилу, а Панкрат зашил рану.

Тишина за столом стала плотной. Тимка сидел с открытым ртом и забытой кружкой в руке. Лоренцо перестал гладить свой горшок. Жан-Батист отставил взвар и смотрел на меня с неприкрытым изумлением.

— Ты, — Тимка сглотнул, — ты Князя резал? Великого Князя? Ножом?

— Пинцетом, — поправил я. — Тем длинным, которым кости из рыбы вытаскиваю.

— Из рыбы… — Тимка посмотрел на Макара. Они переглянулись и оба повернулись ко мне.

— Пинцетом для рыбы, — повторил Макар медленно, будто пробуя слова на вкус. — Ты вытащил железо из живого человека пинцетом для рыбы.

— А чем ещё? У меня отличный пинцет. Лучше любого лекарского, который есть у Панкрата.

Лоренцо откинулся на лавке и громко захохотал, запрокинув голову. Его смех прокатился по трактиру, как тёплый ветер, и пацаны начали переглядываться, не понимая — смеяться или пугаться окончательно.

— Рыжий дьявол! — Лоренцо утирал слёзы. — Ты спасаешь князей кухонным инструментом! Это… это самое безумное, что я слышал за всю жизнь! И я слышал много безумного!

— Матвей мне ассистировал, — добавил я. — Он держал рану открытой крючками для мяса и тянул осколок, когда мои руки были заняты.

Все повернулись к Матвею. Мой тихий су-шеф сидел в конце стола, ел хлеб и никак не изменился в лице. Будто вытаскивать железо из Великого Князя для него обычный рабочий вторник.

— Матвей, — Варя посмотрела на него. — Это правда?

— Правда, — сказал Матвей и откусил хлеб.

Тишина. Потом Гришка подал голос, перебравшись с Вариных колен на мои:

— А Князь теперь добрый будет?

Я посмотрел на мелкого. Гриша, как всегда, зрил в корень. Умный у меня растёт не по годам. Вопрос, который задал бы политик, только политик завернул бы его в десять слов, а Гришка — в пять.

— Посмотрим, — сказал я. — Но он стал… задумчивее. Когда тебя с того света вытаскивают, начинаешь думать о вещах, о которых раньше не думал.

— Это хорошо, — Гришка кивнул с мудростью, которая у шестилетних детей выглядит пугающе. — Задумчивые люди меньше дерутся.

Жан-Батист в своём углу тихо рассмеялся. Захар крякнул и полез пятернёй в бороду.

Варя смотрела на меня, и в этом взгляде я с удивлением прочел гордость. Она быстро отвела взгляд, будто поймала себя на чём-то запретном, и принялась разливать добавку взвара, хотя кружки были ещё полные.

— Ладно, — Тимка хлопнул ладонью по столу. — Князя заштопал и слава богу. Может, действительно подобреет, а то злющий как собака некормленая. А теперь главное — финал когда?

— Завтра.

Народ замер.

— Завтра⁈ — Тимка подскочил. — Ты серьёзно⁈ Ты только что вернулся, ты пять дней не спал нормально, у тебя руки трясутся, я вижу — не прячь! — и ты хочешь завтра выйти против Аньки⁈

— Не хочу, — сказал я. — Выйду.

— А из чего готовить будешь? — Макар подал голос впервые за весь разговор. — У нас ничего не заготовлено. Корень Земли это же корнеплоды. У Анны наверняка всё готово, она пять дней не дурака валяла, пока ты Князя штопал. А у нас?

Все посмотрели на меня. Тимка с открытым ртом. Макар с прищуром. Варя с кружкой, замершей на полпути к столу. Гришка дергал меня за палец и тоже ждал ответа с нетерпением. Лоренцо перестал смеяться.

Я допил взвар и поставил кружку на стол. Посмотрел на каждого по очереди. Каждому достался отдельный взгляд: смешливый, ободряющий, многозначительный или ехидный.

— Я всё придумал, пока ехал в карете, — сказал я и улыбнулся, откинувшись на спинку. — Что готовить, из чего, как подавать. Но рассказывать я вам ничего не буду.

— Почему⁈ — Тимка чуть не опрокинул кружку. — Это что за эта… как его… тайны какие-то во!

— Потому что завтра вы будете стоять у помоста и смотреть. Я буду готовить для вас всех. Я уже сказал Матвею, что это будет урок. Хочу чтобы вы увидели все сами и сделали выводы.

Тимка открыл рот, чтобы возразить, но Матвей положил ему руку на плечо. Тимка посмотрел на Матвея. Тот едва заметно покачал головой. Мол, не спорь. Он знает, что делает.

Тимка закрыл рот.

— Сегодня отдыхаем, — сказал я. — Ну а завтра будет на что посмотреть.

Секунду стояла тишина. Потом Тимка повернулся к Лоренцо и сказал:

— Так вот, про край лепёшки. Я тебе говорю — открытый!

— Закрытый! — взвился Лоренцо, и через три секунды они орали друг на друга так, будто последних пяти минут не было. Тимка стучал кулаком по столу, Лоренцо размахивал горшком с закваской и сыпал южными проклятиями.

— Саш! — Тимка развернулся ко мне. — Рассуди! Мы тут пять дней спорим, чуть не подрались! Если начинка жидкая, край лепёшки должен быть открытым, чтобы пар выходил, или закрытым, чтобы сок не вытек?

— Зависит от начинки, — сказал я. — Если мясная — закрытый, подвернуть и прижать вилкой. Если овощная — открытый, но тогда тесто по краю толще, чтобы держало форму. Показывал же тебе на кальцоне, забыл уже?

— Не забыл! — Тимка ткнул пальцем в Лоренцо. — Слышал⁈ Мясная — закрытый! А у нас мясная!

— У нас грибная! — рявкнул Лоренцо.

— С каких пор грибная⁈

— С тех пор, как я попробовал твою грибную пыль и понял, что мясо — это прошлый век!

Я махнул рукой — разбирайтесь сами — и не успел отвернуться, как подскочил Лёшка.

— Саш, а можно спросить? Мы тут с Федькой тесто тянули, как ты показывал, но оно рвётся на третьем растяжении. Каждый раз. Чего мы не так делаем?

— Масло холодное кладёте?

— Ну… комнатное.

— Вот поэтому и рвётся. Масло из ледника надо класть, прямо перед раскаткой. Холодное масло не впитывается в слои, а ложится между ними плёнкой. Отсюда и тянется, а не рвётся.

Лёшка просиял и утащил Федьку в угол пробовать.

Захар молча поднялся, тронул Матвея за плечо и кивнул в сторону кухни. Оба ушли, и через минуту оттуда донёсся стук ножа и запах чеснока. Мясо мариновали. Захар без мяса не мог прожить и дня, а Матвей без ножа — и часа.

Макар перехватил меня у стойки. Встал рядом и негромко, чтобы не слышали остальные, спросил:

— Саш, я тут пробовал вызревать сельдь как ты показывал. Спустил кровь, пряности нанёс, и в ледник. А она, собака такая, горчит на третий день. Не испортилась вроде, тушка плотная, а на вкус — прям жёлчь сплошная. Я уже думал, может, пузырь при разделке зацепил, так нет же, чисто сработал, сам проверял.

— На воздухе подвесил? — спросил я.

— Ну да. На крюк.

Я усмехнулся.

— Разделка тут ни при чём, Макар. Ты стерлядь с сельдью перепутал. Сельдь — рыба жирная. Когда ты её голую на воздух вешаешь, её жир вступает в реакцию с воздухом и мгновенно окисляется. То, что ты принял за жёлчь — это прогорклый жир.