Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 3

Он взял кусок своего пирога и пошёл через помост.

Тимка увидел его и замолчал. Лоренцо остановился напротив и протянул кусок.

— Попробуй мой. Будет честно.

Тимка взял. Откусил. Прожевал начинку — лицо сказало «хорошо, крепко, вкусно». Лоренцо не обиделся, он уже принял, что южная начинка его не удивит.

Потом Тимка дошёл до теста.

Лоренцо увидел, как мальчишка перестал жевать. Его глаза стали большими. Он замер с куском во рту и начал медленно перекатывать тесто языком.

— Ёлки, — сказал Тимка.

— Что?

— Оно живое. Каждый слой отдельно дышит. Я жую, а оно раскрывается, и раскрывается, и не кончается. Как это?

— Сто двадцать лет, — сказал Лоренцо и пожал плечами.

— Закваска?

— Закваска.

Тимка дожевал. Стоял, глядя в пол, а его губы шевелились. Он проговаривал то, что почувствовал, запоминал, раскладывал по полочкам. Учился. Даже сейчас, после поражения — учился.

— Я проиграл из-за неё, — сказал он с пониманием. — Мой вкус сильнее, но твоё тесто другое. Оно умеет то, чего моё пока не умеет.

— Пока, — повторил Лоренцо.

Мальчишка сказал «пока». Не «никогда», не «наверное». Пока. С уверенностью человека, для которого невозможного не существует, потому что он уже прошёл через невозможное и выжил.

Лоренцо вернулся к своему столу. Взял горшок с закваской и снял полотенце. Тёплый кисловатый запах поднялся над помостом. Она была живая, мягкая, и дышала так, как дышала все сто двадцать лет.

Он запустил руку в горшок и отщипнул кусок, а потом вернулся к Тимке и протянул.

На помосте стало тихо. Наташа замерла. Судьи, которые уже поднялись, остановились. Несколько десятков зрителей на трибунах перестали жевать. Сашка у края помоста улыбнулся.

— Держи, — сказал Лоренцо. — Корми мукой и водой каждый вечер. Не давай остыть и не давай засохнуть. Она живая и не прощает небрежности.

Тимка смотрел на закваску в его руке. Ухмылка ушла с лица, и под ней оказался другой Тимка — серьёзный, тихий, понимающий цену тому, что ему протягивают.

— Это же прабабкина, — сказал он.

— Прабабкина, — подтвердил Лоренцо. — И теперь твоя тоже. Потому что твоему вкусу не хватило только моего теста. Всё остальное у тебя уже есть.

Он помолчал и добавил:

— Когда научишься с ней работать — приезжай ко мне на Юг. Покажу, как она любит, чтобы с ней обращались.

Тимка протянул руки и бережно, обеими ладонями, взял закваску. Тёплая кисловатая масса легла ему в ладони. Он стоял, глядя на неё, и молчал.

Потом поднял голову. Глаза его блестели, но голос был спокойным.

— Спасибо. Я приеду.

На трибунах кто-то захлопал. Сначала один человек, потом второй и подхватили все. Люди хлопали двум мастерам, которые встретились на помосте и разошлись не врагами, а друзьями.

Феофан стоял у судейского стола и смотрел на них. Потом повернулся к Лорану и сказал что-то тихое, чего Лоренцо не расслышал. Лоран кивнул и впервые за весь турнир улыбнулся по-настоящему.

У края помоста Сашка стоял и смотрел на своего пацана с чужой закваской в руках. Лоренцо поймал его взгляд. Рыжий повар улыбнулся и с благодарностью кивнул.

Лоренцо кивнул ему в овтет.

Счёт — один-один. Слободка и Столица. Два этапа сыграны, три впереди.

Турнир продолжается.

Глава 2

Трибуны уже потянулись к выходам, когда Лоран поднял руку.

— Простите, — сказал он негромко, но все услышали, потому что заморский судья говорил редко. — Мы кое-что забыли.

Феофан, который уже встал и поправлял рясу, остановился. Посмотрел на Лорана. Потом на мешочек с табличками, который так и лежал на краю судейского стола.

— Ох, — сказал Патриарх.

Демидов хлопнул себя по лбу.

— Жребий! Тему третьего этапа не вытянули!

Наташа среагировала мгновенно. Рупор взлетел.

— Гости! Стоять! Не расходимся! Мы тут в пылу страстей забыли самое главное!

Люди, которые уже поднялись и двинулись к проходам, остановились. Зашумели, заоглядывались. Те, кто успел дойти до выхода, развернулись и полезли обратно.

— Патриарх тянет жребий третьего этапа! — Наташа крутанулась к судейскому столу. — Прямо сейчас! Какой раунд следующий — решает Божья воля!

Арена затихла. Не так быстро, как утром, но когда Феофан взял мешочек и запустил в него руку, замолчали все.

Осталось три таблички. Дары Леса, Дары Воды, Дары Земли. Два этапа сыграны — Начало Жизни и Дары Поля. Счёт один-один. Следующий раунд — переломный.

Я стоял у края помоста и прикидывал. Дары Леса — мясо, Матвей против Захара Морозова. Тяжёлый будет бой, но у Матвея база, которую я вбивал в него всё это время. Дары Воды — рыба, Макар против Волконского. Макар — зверь, портовый волчонок, рыбу чувствует кончиками пальцев. Дары Земли — овощи, я против Анны. Но до финала ещё может и не дойти, если победитель выявится в двух ближайших раундах. Что ж посмотрим.

Феофан пошарил в мешочке и вытащил табличку. Поднёс к глазам, прищурился.

— Дары Воды, — объявил он и продемонстрировал табличку зрителям.

Значит драться будет Макар.

Я повернул голову и нашёл своего портового волчонка в толпе у подтрибунного входа. Макар стоял, скрестив руки, с чёрной повязкой на лбу. Он всё услышал и кивнул мне.

Наташа подхватила:

— Дары Воды, гости! Послезавтра — рыба! Макар из Слободки против Демьяна Волконского! Готовьтесь!

Трибуны зашумели. Кто-то крикнул «Макар!» с верхнего яруса, и крик прокатился по рядам, но не разросся — Макара не знали так, как Тимку или Гришку. Мой тихий волчонок не шутил с трибунами и не подмигивал девчонкам. Он просто работал.

На другом конце помоста Волконский лениво потянулся и сказал что-то Анне. Та кивнула. Значит, мастер тонкого ножа, который крутит филейник между пальцами, как фокусник крутит монету.

Против моего Макара, который разделывает щуку в полной темноте на ощупь.

Послезавтра будет интересно.

Мы выходили с арены через подтрибунный коридор, и толпа обступила нас ещё на пандусе.

После двух дней турнира команду Слободки узнавали в лицо. Мужики хлопали по плечам, женщины совали гостинцы, мальчишки и девчонки бежали рядом и орали наши имена. Тимка шёл впереди, прижимая к груди горшок с закваской обеими руками, и лицо у него было такое сосредоточенное, будто он нёс не тесто, а новорождённого.

Наташа догнала нас у выхода на ярмарочное поле.

Она уже была без рупора и без своей аренной бойкости — просто девчонка в зелёном платье и покрасневшими от слёз глазами. Она обошла Матвея, обошла Макара, протиснулась мимо Гришки и остановилась рядом с Тимкой.

— Тимофей, — сказала она, и голос у неё звучал совсем по-другому. Он был тихий, без искры и привычного звона. Просто голос девушки, которой нужно сказать что-то важное.

Тимка покосился на неё, не останавливаясь.

— Чего?

— Ты был невероятен, — Наташа шла рядом с ним, подстраиваясь под его быстрый рваный шаг. — Твой пирог — лучшее, что я ела в жизни, а я много чего ела, Тимофей, поверь.

— Я проиграл, Наташ.

— Ты проиграл столетней закваске, а не повару. Не надо себя корить.

Тимка промолчал. Он шёл, глядя под ноги и прижимая горшок.

Наташа протянула руку и коснулась его запястья. Сжала на секунду его руку и убрала, задержала, а потом убрала.

Тимка споткнулся об это прикосновение. Его уши вспыхнули так, что стали алые как помидоры.

— Спасибо, — буркнул он, не поворачивая головы. — За… ну… за слова.

— Тимофей.

— Что?

— Ты большой молодец. Помни это.

Тимка покраснел ещё сильнее, хотя, казалось, дальше некуда. Наташа улыбнулась и отстала, вернувшись к Марфе и Ольге, которые шли позади.

Я наблюдал за этим краем глаза и думал — вот тебе и дерзкий уличный кот. Одно девчоночье прикосновение к запястью, и мой боец, который не боится ни ножей, ни огня, ни Лоренцо со столетней закваской, превращается в варёного рака.