Шеф с системой. Великий турнир (СИ), стр. 21

— Я не стащила. Ты сам предложил.

— Я предложил щепотку. Ты высыпала полсклянки.

— Потому что щепотки мало. Соус требовал глубины.

— Требовал глубины, — повторил я. — Слушай, ещё утром ты называла это «уличной мешаниной». А теперь «твой соус требовал глубины». Быстро же ты переобуваешься, Анна Мстиславовна. К тому же, ты его половину сама съела.

Она открыла рот и закрыла. Подбирала ответ и не находила, потому что крыть было нечем — я поймал её, и мы оба это знали.

— Полезный был день, — сказала она наконец.

— Для тебя — особенно, — согласился я. — Ты за четыре часа узнала про уличную еду больше, чем за всю свою жизнь. И ложку научилась облизывать. Прогресс налицо.

— В финале, — Анна забросила скрутку на плечо и посмотрела мне в глаза, — в финале я тебя раскатаю, Веверин.

— Попробуй, — я улыбнулся ей и прищурился с лёгкой подначкой. — Будет интересно.

Она фыркнула и ушла. Не обернулась — гордость не позволила. Но шаг у неё был не парадный, а усталый и настоящий. Сразу видно смену отпахала.

Ничего, девочка. Ты пока не понимаешь, что сегодня произошло. Но когда-нибудь ты вспомнишь этот лоток, эту капусту и поймёшь, что сегодня был первый день, когда ты готовила не для людей.

Для оглашения результата мы собрались на арене. народу набилось как селёдки в бочку. Люди стояли вдоль перил, сидели на лавках, толпились у выходов — сытые, весёлые, любопытные. Всем хотелось узнать, кто стал улиткой.

Наталья обошла пять сундуков в центре помоста. На каждом висела табличка с именами пары.

Все десять поваров стояли полукругом. Тимка — взъерошенный, в саже с головы до ног. Рядом Захар, такой же чёрный, только раза в три шире. Оба пахли горелым мясом и смотрели друг на друга так, как смотрят люди, которые четыре часа ругались и теперь не знают — обняться или уже окончательно подраться. Макар стоял с Лоренцо, и южанин что-то тараторил ему в ухо. Макар слушал с выражением человека, который привык к тишине и теперь страдает. Матвей и Жан-Батист стояли рядом и молчали — за четыре часа они, кажется, не произнесли ни слова и при этом отработали идеально.

Гришка сидел на плечах у Волконского. Именно так — мой шестилетний шеф верхом на столичном аристократе, как на коне. Колпачок сбился набок, фартук болтался. Демьян держал его за ноги и выглядел как человек, который давно смирился со своей участью.

Феофан вышел к сундукам. Иларион стоял чуть позади, опираясь на посох, и его сухое лицо было непроницаемым, но глаза смотрели на сундуки с теплотой.

— Считаем! — Наталья подняла рупор. — Дорогие гости, считаем выручку! Вся до последнего медяка пойдёт нуждающимся! Монеты мелкие, считать замучаемся, поэтому округляем до серебра!

Феофан открыл первый сундук. «Матвей и Жан-Батист» — гласила табличка. Старик заглянул внутрь, запустил руку и зачерпнул горсть монет.

— Достойно, — сказал Феофан. — Сколько тут?

Монах-казначей пересчитал, шевеля губами.

— Сто сорок серебряных, Владыко.

Трибуны одобрительно загудели. Наталья объявила цифру в рупор, и Матвей удовлетворённо кивнул. Жан-Батист рядом чуть наклонил голову.

Второй сундук. «Макар и Лоренцо». Тут выручки было побольше — рыбные лепёшки из помпейки шли хорошо, а Лоренцо, как выяснилось, умел зазывать покупателей не хуже базарного торговца.

— Двести десять серебряных.

Лоренцо вскинул кулак. Макар не шевельнулся, но уголок его рта дрогнул.

Третий сундук. «Александр и Анна». Монах открыл крышку и присвистнул. Монеты лежали горкой.

— Двести девяносто серебряных.

— Ого! — Наталья повернулась ко мне. — Александр! Почти три сотни!

— Четыреста двенадцать свитков продали, — сказал я. — Не я считал, Анна Мстиславовна вела бухгалтерию.

Где-то на краю помоста Анна стояла со скрещенными руками. Я видел, как дёрнулся уголок её губ.

Четвёртый сундук. «Тимофей и Захар». Феофан открыл, заглянул и крякнул.

— Девяносто серебряных.

Тимка побагровел. Захар набычился. Меньше сотни — хуже всех.

— Мы бы больше заработали, — начал Тимка, — если бы этот медведь не уронил первую партию мяса в угли!

— Я уронил⁈ — Захар развернулся к нему. — Ты мне под руку орал «мельче руби»! Я от твоего визга чуть топор не выронил!

— Это был не визг, а профессиональное указание!

— Указание⁈ Ты на ящике стоял и тыкал мне пальцем в нос!

Трибуны хохотали. Наталья давилась смехом в рупор.

Пятый сундук. Последний. «Григорий и Демьян».

Феофан открыл крышку и замер. Посмотрел внутрь ещё раз. Потом поднял глаза на Илариона.

— Иларион, — сказал он тихо. — Подойди.

Иларион подошёл и заглянул в сундук. Его глаза расширились — впервые за всё время, что я его знал.

Сундук был полон. Не просто полон — монеты лежали вровень с краями, и поверх серебра блестело золото. Четыре крупные золотые монеты, которых в остальных сундуках не было ни одной.

Монах-казначей считал долго. Трибуны затихли. Монах считал, сбивался, начинал заново. Потом поднял голову, и голос у него дрогнул.

— Сто двадцать серебряных и четыре золотых, Владыко.

Арена ахнула. Четыре золотых — это больше, чем все остальные сундуки вместе взятые.

— Как⁈ — Наталья чуть не выронила рупор. — Четыре золотых⁈ Откуда⁈

Я повернулся к Гришке. Мой мелкий сидел на плечах у Волконского и болтал ногами с невозмутимым лицом полководца, который привык побеждать.

— Гришка, — сказал я. — Объясни.

— А чего объяснять, — Гришка пожал плечами. — Мы яйца жарили. Дядя Демьян в колпачке стоял.

— В колпачке, — подтвердил Волконский голосом мученика.

— Ну и тётеньки приходили, — продолжил Гришка. — Много тётенек. Богатые такие и красивые. Они на дядю Демьяна смотрели и смеялись, а потом покупали яйца. По три раза покупали, а некоторые по пять. И монетки кидали.

— Золотые монетки, — уточнил Волконский, и его левый глаз дёрнулся.

— Ага, — Гришка кивнул. — Одна тётенька сказала, что дядя Демьян в колпачке — самое смешное зрелище от столицы до моря и кинула золотой. Потом её подруга кинула два, а потом пришла ещё тётенька и сказала, что хочет, чтобы дядя Демьян лично ей яйцо подал. В колпачке. И он подал.

— Подал, — Волконский закрыл глаза и вдруг улыбнулся.

— И она дала золотой.

Арена лежала от смеха. Трибуны хохотали так, что помост дрожал. Столичный аристократ, боярский сын, мастер ножа — в колпачке продавал яйца богатым дамочкам, которые сыпали золото, чтобы посмотреть на это чудо ещё раз.

Волконский стоял с Гришкой на плечах и смотрел в небо с выражением человека, которому больше нечего терять.

— Дядя Демьян, — сказал Гришка, похлопав его по макушке. — Не грусти. Мы победили.

— Победили, — согласился Волконский. — Ценой моего достоинства.

— Достоинство — это когда денег много, — философски заметил Гришка. — Так Сашка говорит.

— Я такого не говорил, — сказал я.

— Говорил. Когда мы в трактире выручку считали.

Я промолчал, потому что, возможно, говорил в шутку, а эта мелочь запомнила. Ох, язык мой враг мой.

Иларион постучал посохом. Трибуны утихли.

— Четыре золотых, — сказал старик, и его сухой голос разнёсся над ареной. — Шестилетний мальчик и боярский сын заработали для Церкви больше, чем все остальные вместе. Это ли не чудо Господне.

Он посмотрел на Гришку. Гришка посмотрел на него. Два самых непохожих человека на этом помосте — высохший старец с мёртвыми глазами и мелкий пацан в сбившемся колпачке.

Деда, какое чудо, когда Сашка учил, а дядя Демьян помогал? — спросил Гришка. — Это мы сообща.

Феофан поднялся и развёл руками, не зная что возразить.

— Победители определены! Григорий и маэстро Волконский! Честь им и хвала!

Арена взревела. Гришка на плечах Волконского поднял обе руки и помахал трибунам. Волконский вздохнул и тоже махнул. Одной рукой — вторая держала Гришку за ногу.

— А теперь, — Наталья вышла вперёд с рупором и ухмылкой, — а теперь — главное! Кто у нас заработал меньше всех?