Волк и корона крови (ЛП), стр. 83

Есть лишь ритм нашего дыхания в тишине, расколотые куски. Она подносит мою ладонь к своей щеке. Ластится к контакту, и я чувствую влажное скольжение слез по коже. Нежный трепет ресниц.

— Итак, вот что произойдет, — продолжает она. — Ты позволишь мне уйти отсюда, потому что такова сделка, которую мы заключили. А затем будешь охотиться на меня в Вартене, и когда поймаешь … именно моя смерть сведет счеты. Одна незначительная смертная, чтобы уравнять весы. Это ведь справедливо, да? Давно просроченное подношение. Так что убей меня, как хочешь. Сделай то, что уменьшит твои страдания.

Есть слово для того, что я чувствую. Грызущая боль, зарывающаяся во все уязвимые места. Слово, которое не могу сказать, иначе никогда не отпущу ее.

Могу лишь смотреть, как она тянется вверх и проводит губами по моим. Прикосновение легче перышка, но такое сокрушительное — прощание и извинение. Петля обратной связи из голода, мечущаяся между нами.

Я чувствую вкус соли. Дыма. Горя. Бой общего сердцебиения — исступленного и сбивающегося. Это как лететь и падать. Как терять твердую почву. Она прижимается своим лбом к моему, наши носы соприкасаются — борясь за воздух, за равновесие.

— Ты сказал однажды, что жаждал бы меня в любой из жизней, через каждую вечность. И я хотела сказать тебе… Нашла бы тебя в каждой из них. В конце всего, когда звезды гасли бы одна за другой. В темноте и холоде, и в совершенной пустоте. Поэтому я буду ждать тебя, в какой-нибудь другой вечности. Где между нами нет клинка и крови. Когда мы сможем значить больше, чем ничто.

Затем она отворачивается, каждый инстинкт воет мне броситься и пригвоздить ее к месту. Но я этого не делаю. Блокирую мышцы и сжимаю челюсть, пока зубы не начинают болеть.

— Три дня, — говорю ей, и не остается никакой нежности. Никакой мягкости или сладости. — Дам тебе три дня, чтобы уладить долги. А затем приду за тобой.

Бриони задерживается на пороге.

— Я буду ждать.

Амара опускает нас в лесу у границ Хеллевига. Знакомые шпили и красные крыши дворца пронзают небо в отдалении, а обнесенный стеной лес, где я впервые встретила Эвандера, виден даже отсюда.

Память о его прикосновениях всё еще держится на коже — давление губ, медово-грубый скрежет голоса. Всё то, что мне недоступно. Всё то, что мне не дано сохранить.

Вся эта изысканная кожа, которую я обожаю покрывать метками? Она рождена из зверства.

Когда он поцеловал меня под древом скорби, почувствовала отголоски ран, которым не суждено зажить, — потерь, что гноятся и гниют. Всех темных мест внутри него, которые помогла создать моя семья.

Ты вообще можешь представить то насилие, которое потребовалось, чтобы сделать меня таким чудовищем?

Грудь сжимается при воспоминании. Он провел столетия с этой потерей, засевшей под ребрами как клинок. Столетия без возможности выпустить яд.

— Ты в порядке? — спрашивает Амара, прижимая крылья.

Сглатываю ком в горле.

— Да, — говорю я. — Туннели в этой стороне, — дергаю подбородком в сторону осыпающейся каменной арки, почти поглощенной лозами. — Поможешь с дверью?

Ржавая решетка визжит, когда мы с усилием ее открываем. Амара вызывает пучок света, голубое сияние отбрасывает тени на ветхий вход.

Она выгибает бровь в мою сторону.

— Очаровательно. Ты и правда умеешь развлечь девушку.

— Ты бы предпочла, чтобы я подошла к дворцовым воротам и объявила о себе?

— Вопрос снят.

Мы спускаемся в туннели, каждый шаг вздымает десятилетия пыли и мусора. Этими проходами не пользовались со времен войны богов и людей, когда мои предки нуждались в путях отступления на случай, если боги прорвут дворцовую оборону. Разруха видна во всем: в запахе плесени, капели воды вдали, трещинах на стенах.

Через некоторое время мы добираемся до люка, который выведет нас в дворцовые кухни.

— Жди здесь, — бормочет Амара. — Разведаю маршруты патрулей.

Она взбирается по лестнице и исчезает наверху.

Быстрей, — тороплю ее мысленно. — Быстрей, быстрей, быстрей.

Через несколько минут мягкий шорох возвещает о ее возвращении.

— Стража восточного крыла только что сменилась, — шепчет она, спускаясь по лестнице. — Слуги спят уже как минимум час. У нас, может, минут десять до следующего патруля.

Опускаю вещевой мешок, уже вычерчивая маршрут в голове.

— За Тео я пойду сама. Если придется разбираться с охраной, лучше не рисковать, чтобы Алексиос почуял твое участие.

Ее губы сжимаются, но она не спорит.

— Тогда будь настороже. У ее двери выставлен стражник, с которым придется управиться тихо.

— Поняла, — проверяю кинжалы в ножнах, их вес уже стал родным и привычным. — Будь готова унести ее в безопасное место, как только мы выберемся из туннелей.

— А ты?

— Разберусь с дядей и отсижусь где-нибудь, пока не вернешься за мной, — тяжело сглатываю. — Спасибо тебе. За всё.

— Поблагодаришь тем, что не попадешься. А теперь давай, живее.

Подтягиваюсь вверх. На кухне в этот час пугающая тишина, массивные кирпичные печи холодны и темны. Держусь стен, мышечная память помогает, — шаги беззвучны, пока прохожу мимо полок, уставленных запасами.

Сердце колотится о ребра. Срываюсь по коридору, огибая лужицы теней, пригибаясь. Толстая ковровая дорожка глушит шаги, пока направляюсь к прихожей и вверх по лестнице в семейное крыло дворца.

Быстрей, быстрей. Забрать Теодору и убраться отсюда.

Прохожу лестничную площадку второго этажа, когда беспечный свист разбивает тишину. Тяжелые шаги эхом поднимаются по лестнице, всё громче.

Патрульный.

Вжимаюсь в самые глубокие тени, легкие горят, пока задерживаю дыхание и отслеживаю продвижение стражника — ровный топот сапог приближается, затем начинает затихать по мере того, как он продолжает обход.

Сердце грохочет. Считаю вздохи. Вдох на семь. Задержать. Выдох на одиннадцать. Повторить. Как учила Амара.

Когда выскальзываю из укрытия, передо мной разворачивается последний отрезок коридора. В дальнем конце стражник безвольно опирается на дверь сестры, его голова клонится к груди.

Крадусь вперед. Ближе. Ближе. Всего несколько шагов отделяют меня от цели. Дыхание стражника остается глубоким и ровным.

Пока вдруг не сбивается.

Он резко вздрагивает, просыпаясь. Лоб морщится в замешательстве, когда он видит меня — узнает, — и открывает рот, чтобы заговорить. Но я уже в движении. Ладонь зажимает его губы, высвобождаю нож, вгоняя лезвие глубоко в горло. Горячая кровь смачивает пальцы, когда проворачиваю лезвие и выдергиваю оружие.

Он оседает на ковер. Багрянец растекается вокруг тела, собираясь лужей под моими сапогами. Долго смотрю на него, что-то холодное и уродливое скручивается за ребрами — рычащий узел чувств, чересчур запутанный, чтобы его разобрать.

Соберись. Нет времени на чувство вины.

Проскальзываю в покои Теодоры. Лунный свет разливается по полу, окрашивая всё в оттенки серебра. А там, раскинувшись в центре кровати, лежит моя сестра.

— Тео, просыпайся.

— Бри? — Ее голос густой от сна, когда она шевелится и садится. — Что ты здесь делаешь?

— Спасаю тебя, очевидно.

Она смотрит на меня с разинутым ртом ровно один удар сердца, грудь вздымается, а потом она бросается на меня в яростном объятии.

— Боги, как же я скучала, безрассудная ты идиотка.

— Ты ничего не рассказывала в своих письмах, — обнимаю ее в ответ так же крепко. — Свергнуть дядю? Пришлось узнать это из сплетен демисов.

Она отпускает меня и шарит в поисках прикроватной лампы.

— Я еще не раскрыла карты. Ублюдок нанес удар первым и принялся загонять в угол моих сторонников. Почти впечатлена, честно говоря. Это самая большая инициатива, которую он проявил за многие годы.