Волк и корона крови (ЛП), стр. 76

Произношу это так, будто моя грудь не ноет, когда она улыбается, когда дышит, когда просто существует в том же пространстве, что и я. Потому что всё это не имеет значения. Я покончу с ней. Это не изменилось.

Но мне нужно быть убедительным.

— Блядь, Бас. Прошли столетия с тех пор, как я в последний раз не торопился, убивая Девалиант, а у этой есть рот, который хорош не только для разговоров, — пожимаю плечами. — Отличная задница, которой можно наслаждаться, пока мне скучно. Это просто веселье.

Выражение его глаз становится холоднее.

— Веселье. Они не предназначены для веселья. Не после того, что сделали, — мелкая дрожь пробегает по нему. — Я видел старшую сестру Девалиант. Ты знаешь, почему они светятся. Почему ты держишь ее здесь?

Вот оно — еще одна трещина в контроле. Запинка в дыхании, появляется и исчезает слишком быстро, чтобы отследить. И я вижу его настоящего. Того брата, которого знал до того, как мир сломал и вырезал в нем всё человечное.

Мне жаль, что не могу преподнести ему Бриони на блюдечке. Позволить насытиться кровью Девалиант, утопить себя в ней, лишь бы больше никогда не видеть этого выражения на его лице. Ужасного, пустого отчаяния. Какой же я брат, если не могу даже этого сделать?

Но я не могу. Потому что сам не заметил, как ненависть к ней превратилась в потребность, и теперь я… пропал. Каждый раз, когда представляю, как вонзаю в нее клинок и смотрю, как гаснет свет в ее глазах, что-то внутри бунтует.

Чувства. В самой смертоносной форме.

— Потому что разорвать Девалиат на части недостаточно, — говорю ему и это абсолютная ложь. Я вру себе. — Хочу сначала сломать ее. Заставить доверять. На днях она пыталась убедить, что не испытывает чувств, но смотрит на меня так, будто то, чем мы занимаемся, — нечто большее, чем трах. Хочешь знать, как ранить Девалиант? Позволь ей думать, что она особенная. А потом дай понять, что она раздвигала ноги перед чудовищем, которое всё равно перережет ей глотку. Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.

Не говорю ему, как прошлой ночью обводил ее веснушки, пока она спала. Не говорю, что считаю удары ее сердца вместо того, чтобы планировать, куда вонзить нож.

— Лучше бы это было так, — говорит Бастьен. — Ты поклялся, что никогда не бросишь меня. Ни за что.

Он думает, что я сбился с пути. Что эта одержимость сделала меня слабым, скомпрометировала. И, может быть, он прав. Может, Бриони вонзила свои когти так глубоко, что буду пытаться вытащить их из сердца и через десять тысяч лет.

От этого не становится менее больно — обвинение, сомнение.

Расправляю плечи.

— Я не забыл.

На мгновение никто из нас не двигается. Затем Бастьен шагает вперед. Его кулак врезается в мою челюсть с такой силой, что голова откидывается назад. Раскаленная добела боль расцветает, медь заливает рот.

— Принцесса получает пять дней, — произносит он смертоносно мягко. — Можешь разбить ее драгоценные иллюзии и смаковать предательство в ее глазах, прежде чем покончить с жалким существованием. Искромсай ее. Искупайся в крови. Трахни труп, мне плевать.

Его глаза — две черные дыры. Интересно, это ли видят смертные перед неминуемой гибелью. Такая ли Пустота встречает их, холодная и вечная.

— Но если ты лжешь мне, — выдыхает он, — если поставишь на нее Метку или, хуже, свяжешься с ней душой? Зароюсь пальцами в твою грудь и раздавлю предательское сердце в кулаке.

Думаю, он всё еще любит меня тем сломанным способом, каким только может.

Но, уверен, Девалиантов Бастьен ненавидит куда больше.

В первый раз, когда мужчина одурачил меня, он перерезал мое горло.

Через пять месяцев после смерти отца двор решил, что мы скорбели достаточно. Лето означало время фестивалей в Лусени, и дворяне со всей Вартены съезжались, чтобы танцевать, пить вино нашей страны и познакомиться с тремя принцессами на выданье.

Персиваль Уитворт был из Бревига. Сначала он пригласил на танец мою кузину Одессу — надлежащий протокол, — но его глаза не отрывались от меня. Ни на миг.

У него была такая улыбка. С ямочкой в правом уголке. Из тех, от которых что-то сладко тянет внизу живота. Когда он взял мою руку для вальса, его низкий голос заставил меня покраснеть. А ладонь на талии ощущалась иначе, чем рука учителя танцев. Теплее. Намеренное прикосновение.

После он налил вина в кубок и протянул мне.

— Покажи мне фестиваль, — сказал он.

Мы бродили меж палаток, которые слуги расставляли несколько дней на дворцовых угодьях. Повсюду были зажжены фонари, развешанные на деревьях и столбах. Воздух пах корицей и летними цветами.

Я помню его смех. То, как мужские крепкие пальцы касались моих и его ладонь ложилась на мою поясницу. Теперь понимаю: принцесса, которая редко покидала дворец, была легкой добычей. Слышала рассказы на коленях отца о гневных богах, но меня не предупредили о том, что мужчины делают с женщинами, которые их злят.

Поэтому, когда Персиваль Уитворт позвал за собой в лес, я пошла без колебаний.

Его губы были мягкими. Это меня удивило. Мне нравилось целоваться — тяжесть чужого рта на моем, тепло прижатого мужского тела. Я целовала лишь двоих мальчиков за годы до этого, — за колоннами во время уроков танцев. А это ощущалось чем-то куда более настоящим.

Пока его рука не задрала мои юбки.

Я толкнула его в грудь.

— Прекрати.

Его хватка усилилась. Глаза изменились, когда он надавил сильнее и грубее.

— Нет, — слово ощущалось странным во рту. Принцессам не полагалось его произносить, — нас учили кивать, улыбаться и соглашаться. — Нет.

— Заткнись, — прошипел он, и всё очарование исчезло, будто его никогда и не было. — Вряд ли ты так уж сильно отличаешься от своей шлюхи-сестры.

Он прижал лезвие к шее, чтобы заставить меня замолчать.

Я всё равно боролась. Стражник в патруле услышал меня и вмешался. Персиваль не побежал и не съежился — просто смотрел на меня сверху вниз, пока меч стража упирался ему в спину, будто это я сделала что-то неправильное. Будто я его разочаровала.

Он полоснул кинжалом по моему горлу, прежде чем страж успел оттащить его. Мой шрам — напоминание, что мужчина всё еще будет улыбаться, когда планирует причинить тебе боль.

Но некоторые уроки приходится усваивать дважды.

Слова Эвандера, сказанные брату, эхом отдаются в мыслях, пока проскальзываю под простыни.

Позволь ей думать, что она особенная. А потом дай понять, что она раздвигала ноги перед чудовищем, которое всё равно перережет ей глотку.

Я всегда знала, кто он, с самого первого взгляда в лесу дворца Хеллевига. Но услышать, как он говорит о том, что играет со мной? Бьет и режет, как стекло под ребрами. Ранит так сильно, что не могу дышать сквозь всю эту боль.

Дверь со щелчком открывается, проливая свет на пол.

— Бриони? — его голос темный и интимный. Нежный. Будто ему не всё равно.

Будто он не пытается усыпить мою бдительность, чтобы ранить больнее.

Притворяюсь спящей, будто была здесь всё это время. Будто не прокралась в сады и не подслушала его разговор с братом. Матрас прогибается, когда он забирается рядом со мной, ладонь скользит по талии. Моя челюсть сжимается.

Руки Персиваля Уитворта тоже были мягкими, до поры до времени.

— Просыпайся. Моя гоновая лихорадка спала, — выдыхает он мне в ухо. — Хочу кое-что показать тебе.

Я напрягаюсь. Это оно? Тот момент, когда он вонзит клинок?

Сглотнув внезапно подступивший к горлу ком, переворачиваюсь к нему лицом.

— Что? — вопрос выходит тихим.

Что-то сложное, почти похожее на сожаление, мелькает на лице Эвандера. Появляется и исчезает в мгновение — может, просто показалось.

Затем он хватает сорочку с пола и натягивает на меня через голову.

— Сюрприз. Ты доверяешь мне?

Три простых слова, которые разрывают меня на части.