Волк и корона крови (ЛП), стр. 59

— Селестиалов?

— Изначальных богов. Первых творцов от звезд, — его губы задевают мое ухо, будто он делится тайной. — Раньше существовало больше миров, чем только Вартена и Сциллари, но древние сражались за власть и разорвали свои миры на части. Говорят, их умирающая магия породила первых Вечных. Боги на этой картине были наследниками враждующих миров. Сколько бы правители ни отрывали их друг от друга, они снова и снова разбивались обратно друг о друга. Моя мать была одержима ими. Она проводила часы, глядя на эту картину.

Его ладонь ложится на изгиб моей талии, пальцы распластываются широко. Приходится напоминать себе дышать — жар растекается под кожей. Эта боль в груди разрастается, предательская и голодная, и в это мгновение слишком легко представить, что я — та женщина на картине, бессильная против притяжения того, кого не должна желать.

— Звучит так, будто они были идиотами, — выдыхаю я.

Тихий смешок.

— Без сомнений. Молодые, глупые и безрассудные. Они знали, что всё закончится кровью, — его голос становится ниже, грубее. — Это не остановило их от встреч в темных углах, чтобы кусаться, рычать, и трахаться, будто наступал конец света. Не могли оторвать друг от друга рук.

Как мы, — едва не говорю я, но проглатываю слова обратно. Потому что нет никаких «мы».

— Каждую ночь он приходил к ней, — произносит Волк, ладонь вычерчивает сводящие с ума круги на моем бедре. — Всегда в темноте. Без света, без имен. Полагаю, это позволяло им притворяться на какое-то время, что они не враги. Что хотеть друг друга — это нормально.

Зажмуриваюсь, вспоминая ветер, хлещущий волосы на Дуэхавне. Неумолимый дождь. Его тело напротив моего.

Поцелуй меня так, будто я не Бриони Девалиант.

Кем же ты хочешь быть?

— Как он касался ее? — вопрос срывается с губ прежде, чем могу его остановить.

Он выпускает рваный выдох. И затем меня пробирает дрожь от прикосновения его губ к впадинке между шеей и плечом — больше дыхание, чем касание.

— Мягко, поначалу, — он продолжает скользить ладонью по моему бедру, вверх и вниз, вверх и вниз, пока его рот блуждает по моей коже. — Осторожно. Он проводил костяшками по ее щеке и позволял своему дыханию играть на ее коже, — Волк задерживает касание губ на моем пульсе. — Будто не мог поверить, что она позволяет ему быть рядом. Что она не отталкивает его.

— А потом? — шепчу я.

— Потом он перестал притворяться, что может быть нежным, — его пальцы сжимают сильно и крепко. — Перестал вести себя так, будто не хочет разрушить ее. Будто не мечтал заполучить ее в свои руки с того самого дня, как увидел, — одна рука смещается ниже, задирая сорочку, скользя пальцами по коже внутренней стороны бедра. — Она хотела, чтобы он был с ней груб, — произносит он хрипло. — Чтобы был немного злым. Чтобы хватал, брал, и заявлял права, пока она не покроется метками, пока не останется сомнений, кому она принадлежит.

Я задыхаюсь, ногти впиваются в ладони, пока борюсь с желанием развернуться в его руках. Каждое грязное слово грозит утянуть меня под воду и разбить всю защиту.

— Он кусал ее здесь, — зубы задевают точку моего пульса. — И здесь, — укус в изгиб плеча. — Везде, где мог дотянуться ртом. Чтобы даже когда она была одна, даже когда стояла в своем дворце или на коленях у ног Селестиального правителя, она чувствовала боль и жажду по нему — и помнила.

Зажмуриваюсь, искры пляшут за сомкнутыми веками. Непрошеный образ встает перед глазами: Волк прижимает меня к своей кровати, одна рука смыкается на моем горле, пока он вбивается в меня снова, и снова, и снова.

Его шепот вытягивает меня в настоящее.

— Он брал ее всеми возможными способами — перегнув через стол, прижав к стене, распластав на полу. У него была зависимость от нее. Ее вкуса. Звуков. От того, как она вонзала ногти ему в спину, когда он трахал ее.

— И он… — тяжело сглатываю. — Хотел этого? Боли?

— О, он жил ради нее, — Волк берет мою ладонь и направляет под мою сорочку. — В боли есть истина, если смешать ее с удовольствием. В том, как мы раним друг друга. В звуках, которые издаем, когда перестаем притворяться кем-то, кроме тех, что мы есть.

Пальцы Волка переплетаются с моими, проталкивая их в исподнее. Сломленный стон срывается с губ, когда он направляет мои пальцы внутрь — угол идеален. Он начинает двигать ими, входя и выходя неглубокими толчками, вторая рука обвивает мою талию, прижимая к себе.

— Волк… — закусываю губу, и боль служит острым контрастом к наслаждению.

Он тихо стонет. Проталкивает наши пальцы глубже, настойчивее. Откидываюсь на него, двигаясь навстречу нашим руки, вжимая основание его ладони в свой клитор.

— Они шептали признания в темноте — те, от которых отреклись бы с рассветом, — хрипит он, дыхание рваное. — Говорили ложь, которая ощущалась как правда, и правду, которая резала, как ложь. Ты мне не нужна. Я могу уйти. Ты не проникла мне под кожу. А затем приходила настоящая правда — то, что их тела не могли отрицать. Еще, жестче, прямо здесь, блядь.

Люблю его голос. Этот низкий регистр, как теплый ликер, то, как его губы вычерчивают слова на моей коже. Жар скручивается внизу живота с каждым рваным вздохом, с каждым погружением, с каждым грязным словом, что он выдыхает в мою кожу. Тянусь назад и запутываю пальцы в его волосах — мне нужно что-то, что заземлит меня. Он сжимает мое бедро в безмолвном поощрении: продолжай трахать себя. Не останавливайся.

— Он держал ее на грани часами, — мы оба задыхаемся теперь, обрывистые стоны заполняют пространство между нами. — Она умоляла так прелестно, именно так, как ему нравилось. В темноте их ненависть горела, как нужда. И это было так. Блядь. Хорошо. Забыть то, кем они должны были быть. Потеряться в этой сладкой, — его губы обжигают изгиб задней стороны шеи, — тугой, — пальцы проталкиваются глубже, быстрее, — киске. Он трахал ее так хорошо, что она чувствовала это днями.

О боги, о боги, о боги…

— Давай, — рычит он. — Покажи мне. Покажи, как тебе хорошо, когда перестаешь с этим бороться. Когда позволяешь себе получить то, что хочешь.

Напряжение ломается. С последним толчком достигаю разрядки с резким вскриком. Он продолжает двигать нашими пальцами сквозь остаточную дрожь, выжимая каждую каплю удовольствия, пока я не начинаю задыхаться. Пока не перестаю чувствовать что-либо за пределами этого мгновения — полной капитуляции. Жар его тела у моей спины. Грудь горит, вбирая воздух.

Его касание становится нежным, когда дрожь удовольствия отпускает меня. Губы скользят по плечу, шее, челюсти. Прикосновение его щеки к моей. Сердце колотится, пока тону в нем.

Долгий миг не существует ничего, кроме шороха нашего дыхания. Барабанной дроби дождя по окнам, ветра в деревьях.

Медленно, осторожно он выскальзывает из меня и поправляет сорочку мягкими движениями.

— Каждое прикосновение между ними, — шепчет он, отступая, — было актом предательства.

В груди всё обрывается. Крепко зажмуриваюсь от внезапного жжения в глазах.

— Они умерли, да? — спрашиваю, не в силах обернуться и встретить его взгляд. Боясь того, что могу там увидеть. — В конце.

— Разумеется, умерли, — он отвечает ровно. Окончательно. Как клинок меж ребер. — Чем еще это могло кончиться?

Сглатываю сквозь перехваченное спазмом горло.

— Тогда зачем? Зачем рисковать всем?

— Потому что иногда боль от того, чтобы кто-то принадлежал тебе несколько часов, лучше, чем агония от того, что его не будет вовсе, — он вдыхает, затем медленно, прерывисто выдыхает. — Желанию плевать на «должен» и «не должен». Мы хотим то, что хотим, даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Слова повисают между нами, как смертный приговор. Как пророчество.

Прежде чем он уходит, заставляю себя задать вопрос, которого боялась:

— Ты примешь предложение той полубогини — провести тебя через Этерию? — когда он молчит, я добавляю с издевкой: — В небе, у стены, перегнутой о любую поверхность?