Волк и корона крови (ЛП), стр. 44
Сдери всю эту наигранную сладость — и ты так же искорежена, как я. Такая же голодная. Такая же свирепая, — эхом повторяются в голове слова Волка.
— Ты снова их расстраиваешь.
Сердце бьется о ребра при звуке его голоса. Не отрываю взгляда от земли, отказываясь замечать его присутствие. Отказываясь дарить Волку удовлетворение.
— Розам не нравится, когда ты истекаешь на них кровью в гневе.
— Они задушены запустением, — произношу сквозь зубы. — Удивительно, что они вообще что-то чувствуют.
— Девалиант. Посмотри на меня.
Так и подмывает велеть ему оставить меня в покое, но едва ли он послушает. Волк хочет сломить меня.
Вскидываю подбородок. Его силуэт подсвечен сзади умирающим солнцем, перья позолочены янтарем. Волк без рубашки — мускулы и сияющая кожа напоказ. Такой прекрасный, что тело сводит болью.
Он преодолевает расстояние несколькими размеренными шагами.
— Дай посмотреть.
Пальцы смыкаются на моем запястье, поворачивая ладонь, чтобы изучить повреждения. Электрический ток течет по нервам в точке соприкосновения.
— Эти глубокие, — произносит он, проводя большим пальцем по самому сильному порезу. Едва подавляю болезненное шипение. — Розы наказывают тебя. Так они говорят. Так дают понять, когда пора остановиться.
Выдергиваю ладони из его хватки.
— Справлюсь с парой царапин.
Задумчивый наклон головы.
— Это ты наказываешь себя за что-то? Или просто срываешь досаду на моем саде, потому что не можешь сорвать ее на мне?
— Уж ты-то знаешь толк в том, как отвлечься от гнева, правда?
Его глаза на краткий миг смыкаются.
— То, что ты с собой делаешь, — не о прошлой ночи.
Я могла бы уклоняться, как всегда. Спрятаться за яростью и ненавистью, повторять привычные пустые слова, которыми держу людей на расстоянии вытянутой руки. Но это на нем не сработает. Никогда не срабатывало — с того самого мгновения в Хеллевиге, когда он взглянул на меня, понял голод под моей кожей и позволил разрезать себя.
А та темная змея всё кормилась, и кормилась, и кормилась.
— Поэтому тебя и зовут Волком? — глумлюсь я. — Потому что ты вцепился в меня, как пес в кость? Сорняки сами себя не выдернут.
— То есть первым твоим порывом было швырнуть себя в розовый куст и истекать на него кровью, пока что-то не поддастся? Либо шипы, либо твоя кожа?
— Так это ты позволяешь им расти как попало! Может, если бы тебя волновало что-то помимо роли мясника для миров и игр со мной, твои цветы не пожирали бы проклятую башню!
— Довольно.
Эмоция мелькает на его лице — вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить, но, не знай я его лучше, назвала бы это сожалением.
Затем он присаживается на корточки позади меня, распахивая крылья для равновесия. Волк притягивает меня меж своих ног, спина прижата к его груди. Так близко, его запах вторгается в мои ощущения — цитрус и петрикор36. Он наполняет легкие, пока у меня не начинает кружиться голова.
— Вот так, — Волк обхватывает меня, заточая меж своих рук. — Здесь нужна сноровка.
Резко вдыхаю, когда он берет мои ладони, — всё во мне внезапно вспыхивает жизнью от его прикосновения. Желанием.
— Если хочешь понять что-то, — бормочет он мне в ухо, — нужно познать его природу. То, что заставляет чувствовать, — его голос понижается до интимного. Будто мы делимся тайнами в темноте. — Эти розы не такие, как их обычные двойники в Вартене. Они чувствуют любую досаду и нетерпение, хлещущие по ним. Прислушайся. Они пытаются тебе что-то сказать, но ты слишком занята борьбой, чтобы услышать. Чувствуй мои руки.
Смотрю, как он кладет свои ладони под мои и разрыхляет почву. Его движения медленны, почти благоговейны, пока Волк показывает, как выманить самые упрямые сорняки.
— Когда розы ощущают от тебя только гнев, они хлещут в ответ, стоит приблизиться. Терпение — вот ключ. Нельзя идти напролом, как женщина на тропе войны, иначе тебя разорвут в клочья. Не нужно торопиться.
Мое лицо заливает жаром, желудок совершает кульбит. Знаю, что он говорит не только о розах.
— Мягче, мягче, — журит он, когда я порываюсь выдрать скрученный корень. — Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются и позволят добраться до того, что их ранит.
— С каких это пор тебе захотелось быть мягким?
Тяжелый выдох в мой затылок.
— Пять минут. Это всё, о чем прошу. Пять минут, когда ты не борешься со мной на каждом шагу. Позволь направлять тебя, — его пальцы переплетаются с моими, погружая ладонь в почву. — Выдохни из себя гнев, — приказывает он мягко. — Это жестокое побуждение главенствовать, заставить мир гнуться и ломаться под твою волю — ты должна отпустить его. Здесь оно приведет лишь к тому, что ты истечешь кровью до последней капли.
— Скажи, что ты видишь в этом иронию, — шепчу я.
Его зубы задевают мочку моего уха в предостережении.
— Не давай повода передумать насчет этого маленького урока, — шепчет он в ответ.
Выдохни из себя гнев. Отпусти его. Две змеи, обвившиеся вокруг твоего сердца. Какая выживет?
Та, которую ты кормишь.
И я замолкаю. Позволяю Волку вести, его тело движется вместе с моим, пока он показывает, как задобрить розы. Очень похоже на своеобразный танец— медленное скольжение его мозолей по моим костяшкам, непристойный способ, каким мы состыковываемся, ритмичное сжатие и скольжение пальцев в земле. Толчок и притяжение. Отдача и принятие. Он наступает — я отхожу. Он требует — я уступаю. Снова и снова, неумолимые, как океанский прилив, стачивающий камень.
— Вот так, — одобрение в его голосе посылает жидкий жар в низ живота. — Ты быстро учишься.
Это ощущается… хорошо. Излить себя в эту простую задачу и позволить всему остальному отступить на задний план. Плотное тепло его тела просачивается в мою кожу, заземляя. Усмиряя. Бессознательно растворяюсь в нем, тело обмякает.
Если он и удивлен капитуляцией, то не показывает этого. Только смещает вес, чтобы лучше поддерживать меня.
Я теряюсь в ощущениях. Скольжение его мозолей по моим ладоням. Ровный стук сердца в мой позвоночник. Здесь нет места гневу. Есть только это. Он. Я. Розы.
— Так почему тебя зовут Волком? — спрашиваю, заполняя тишину.
— У многих богов по несколько имен, — говорит он, наклоняясь через меня, чтобы дернуть узел бирюзовых сорняков. — Тех, что даны при рождении. И тех, что мы зарабатываем.
— Это не ответ.
Краем глаза вижу кривую усмешку.
— Как, по-твоему, меня следовало бы называть?
— Ястреб, может быть. Из-за крыльев. Или другое птичье имя.
Он мягко смеется, сжимая одну руку на талии, пока наклоняется вперед, чтобы шепнуть на ухо:
— Я напоминаю тебе птицу? — его зубы задевают мою шею. — Или волка?
Ну, тут он меня поймал.
— Крылья не уникальны в Сциллари, — добавляет он. — Заработанные имена не происходят от того, с чем мы все рождаемся.
— Тогда как ты заработал свое имя?
Он замолкает, а затем говорит.
— Ты задаешь чересчур много вопросов.
Я не давлю. Складываю тайну его имени вместе со всеми остальными — почему он позволяет этим розам дичать, когда явно их любит, почему ненавидит мою семью. Все эти крупицы, которые он прячет, громоздятся, как камни. Потому что сейчас он досягаем. Уязвим. Мужчина под божеством — тот, кто, возможно, нравился бы мне, если бы мы не были теми, кто мы есть.
— Это почти мило, — говорю в сгущающиеся сумерки, — когда ты не грозишься сожрать мое сердце.
Запинка в его дыхании. Чувствую шепот улыбки, спрятанной в изгибе моей шеи.
— Ох, Бриони Девалиант. Это был комплимент? Мне стоит тревожиться?
— Просто наслаждаюсь переменой темпа, — сосредотачиваюсь на гипнотическом движении его пальцев поверх моих. На том, как кожа мерцает звездной пылью в опускающейся ночи — такой поразительный контраст опалесцирующему37 блеску моей собственной. — Жду, когда мы вернемся к нашей обычной враждебности.