Волк и корона крови (ЛП), стр. 38
— Оправдало ожидания? — спрашиваю я. — Стоило всех этих томлений?
Она поднимает ладонь, позволяя снежинкам опускаться на нее.
— Всё иначе, чем я думала. Более колючее, что ли, — она делает паузу, подыскивая слова. — Но в то же время более мягкое. Как будто мир затих. Как будто… затаил дыхание.
Как и ты, — думаю я. — Сплошные противоречия. Достаточно острая, чтобы ранить, достаточно мягкая, чтобы сломаться.
— К утру растает, — говорю ей.
Она хмыкает и роняет руку.
— Если бы снег лежал вечно, мы бы не останавливались, чтобы им любоваться.
Когда она наконец поворачивается ко мне лицом, я замираю. Лицо разбито. Один глаз заплыл черным и опух, нижняя губа рассечена по центру, дуга скулы треснута.
— Вижу, Амара не сдерживала ударов на тренировке сегодня, — произношу ровным тоном.
Девалиант замирает, словно только сейчас осознает побои. Будто эта боль — нечто отдаленное. И разве это не в ее духе — быть настолько оторванной от собственной относительной хрупкости, чтобы даже не замечать, когда она разбита.
— Что не так, Волк? — голос глумлив. — Разве не этого ты хотел? Чтобы Амара выбила из меня слабость? Или зол, что она разукрасила твою игрушку прежде, чем сам получил шанс?
— О, я не имею ничего против крови в стремлении к совершенству. Но это? — указываю на ее увечья. — Неизящно. Есть способы разбить вещь получше и сделать ее сильнее, действуя куда более ловкой рукой, — опускаюсь на осыпающуюся каменную скамью вдоль садовой дорожки, широко разводя ноги. — Иди сюда. Расскажи, какой урок стоил Амаре того, чтобы уничтожить это прелестное личико.
Она не двигается. Лишь наблюдает за мной одним здоровым глазом, будто пытается разгадать в чем подвох.
— Иди сюда, Девалиант. Если не хочешь завтра объяснять Амаре, почему не можешь тренироваться из-за того, что всё еще изувечена.
Это срабатывает. Девушка подходит медленно, каждый шаг осторожен, словно приближается к дикому зверю. Обвиваю рукой талию и усаживаю к себе на колени, игнорируя ее резкий вдох.
— Урок, — побуждаю, прижимая ее плотнее. — В чем он был?
Ее челюсть сжимается.
— В том, что какой бы сильной я ни стала, всегда найдется кто-то, кто напомнит мне, кто я и где мое место. В грязи, под чьим-то сапогом.
А, так вот чем занималась Амара. Напоминала Девалиант о ее положении в великой иерархии: мышь может пролить сколько угодно крови, но ей никогда не стать ястребом. Брутально действенная тактика. Готов спорить, Амара подхватила ее в свои времена в бойцовых ямах.
— Даже первым снегопадом нельзя насладиться так, чтобы кто-то не втоптал тебя лицом в грязь, да? — распластываю ладони на ее бедрах. — Закрой глаза. Согрею тебя.
Она медлит, но затем веки смыкаются.
Мои пальцы скользят под подол рубашки, касаясь голой кожи.
— Я мог бы сделать это приятным, — говорю, позволяя магии вспыхнуть ровно настолько, чтобы она судорожно выдохнула. — Заставить тебя почувствовать это прямо между бедер, пока ты не станешь умолять о вещах, которых еще даже не осознаешь, что хочешь.
— Нет, — ответ почти резок. — Просто… вылечи.
Девалиант не создана для мольбы, но однажды я сделаю из этого искусство.
Сперва исцелить. Завоевать позже. Звезды, даруйте мне терпение, потому что, даруй вы мне силу, точно сделаю нечто, о чем пожалею.
Скольжу силой по ее телу, оценивая повреждения: разбитая скула, лопнувшие сосуды, сломанный нос, два треснувших ребра. Амара явно заботилась о том, чтобы урок усвоился, не причинив увечий, способных ее убить.
— Будет больно, — предупреждаю я. — Особенно ребра. Их нужно вправить на место. Постарайся не шевелиться ради меня.
После того, как она кивает, тянусь к глубинному источнику магии внутри и позволяю ему искрить по венам. Унимаю пламя до контролируемого горения, погружая его в повреждения, сращивая кость и сглаживая плоть. Ее тело — гримуар34, летопись насилия и жестокости, скрытая в прелестной оболочке, которую так и хочется трахнуть.
Есть что-то интимное в том, чтобы проникать под ее кожу вот так. Дарить ей нечто близкое к поклонению, на что способны эти руки убийцы. Пристально смотрю на девушку, подмечая, как она отзывается, когда я протаскиваю по ней свою магию. Какие места заставляют ее вцепляться мне в плечи. Какие — сжимать мои бедра своими.
Затем дыхание Девалиант сбивается. Медленно, так медленно она подается к моей ладони и тянется навстречу теплу. И всё, что я могу, это не…
Поглотить ее.
Но я научился терпению. Она уступит, но не сегодня.
Когда наконец добираюсь до ее ребер, она напрягается. Мягкий вздох боли покидает тело. Провожу успокаивающей рукой по ее лопаткам и начинаю напевать. Старая песня из дома, которого больше нет, из жизни — вычищенной и выпотрошенной. Мать пела мне ее, когда я был демисом, — еще ребенком, учившимся контролировать силу. Колыбельная помогала сосредоточиться, давала то, на чем можно сфокусироваться, пока боролся, чтобы не испепелить всё в пределах досягаемости. Песня, призванная успокаивать. Укреплять.
Девалиант придвигается ближе, пока погружаюсь в нее на клеточном уровне, находя все карманы запекшейся крови и осколков костей, не позволяя себе пропустить ни единой царапины или синяка. Раздробленная архитектура ее тела собирается воедино, пока не остается одно совершенство. Чистый холст, выскобленный добела и загрунтованный заново.
— Вот так, — произношу, не в силах удержаться, чтобы не провести губами по челюсти, щеке, виску. — Как новенькая.
Отстраняюсь и позволяю целительскому свечению вспыхнуть и погаснуть, пока мы не становимся просто двумя телами, обнимающимися под падающим снегом. Снежинки замирают на ее ресницах и тают на губах, меня так и тянет перецеловать каждую.
— Что ты напевал?
— Старая песня, — говорю, протягивая руку чтобы заправить выбившийся локон за ухо. — Из города, от которого теперь остались лишь руины.
— Научишь меня?
Она спрашивает так просто, так бесхитростно. Будто не просит взломать ребра и преподнести сердце на блюде.
— Может быть, — щелкаю ее по носу, усмехаясь, когда Девалиант морщит его, глядя на меня. — Если будешь вести себя очень, очень хорошо.
Девалиант открывает глаза, чтобы метнуть в меня злобный взгляд.
— Ты был у моей сестры сегодня?
— Да, — опускаю голову, чтобы вдохнуть ее аромат. Она пахнет морозом, хвоей, и моей магией. — Она просила передать, что любит тебя.
Девушка расслабляется на дрожащем выдохе. Будто всё это время ожидала удара, и теперь, зная, что он не последует, может наконец позволить себе немного осыпаться. Она прячет лицо в ложбинке моей шеи и дышит. Меня пронзает дрожь удивления, когда горячие слезы брызгают на кожу.
Давно позабытый голос совести, — тот, что слишком напоминает голос матери, — произносит: Перестань вести себя так, будто тебя воспитали волки, и утешь ее.
Медленно и неуверенно провожу ладонью вдоль ее позвоночника. Девалиант не отшатывается. Ощущается как победа.
— Ты будешь… — она сглатывает. — Будешь передавать письма для Тео? Если я напишу их?
Моя рука замирает на ее спине. Просьба повисает в воздухе меж нами.
Скажи нет. Скажи, что она ничего не получит. Скажи, что ей повезло от того, что позволяешь ей дышать.
Но ее слезы всё еще на моей коже, Девалиант мягка и доверчива в моих руках, и я, по всей видимости, слаб, когда дело касается ее.
— Подумаю об этом, — бормочу, ненавидя себя.
Тишина меж нами растягивается. Треск ветвей разносится по саду, пока ветерок шелестит в деревьях. Снег падает сильнее.
— Можно рассказать тебе секрет? — шепчет она.
Возобновляю поглаживания по ее спине.
— Расскажи их все.
— Нет. Только один, — она произносит это твердо, — напоминание, что я имею право ровно на то, что она пожелает дать, и ни каплей больше. — Быть выдернутой обратно из Пустоты больно. Худшая агония, какую можно вообразить, — жестче, чем клинок. Мир кажется нереальным после, потому что часть тебя всё еще заперта в том «ничто» между последним вздохом и первым. Каждый раз, когда умираешь, теряешь всё больше осколков себя. И это сводит с ума каждый Якорь.