Волк и корона крови (ЛП), стр. 25
Экстравагантно — таково мое первое впечатление: сплошь прохладный мрамор и золоченые приборы. Огромная углубленная в пол ванна главенствует в пространстве, способная вместить даже его крылья. Пушистые полотенца и ряды цветных стеклянных флаконов выстроились на стойке.
Волк усаживает меня в кресло у края ванны и крутит несколько кранов. К моему изумлению, открывается панель, и маленький водопад наполняет чашу. Не как трубы в Хеллевиге — настоящий, природный водопад. Комната быстро насыщается прелестным цитрусовым ароматом. Через несколько минут он поворачивает ручку, закрывая панель, и поток обрывается.
Задерживаю дыхание, когда Волк помогает мне забраться в ванну, стон застревает на губах, стоит телу погрузиться в воду.
Он отходит, собирая флаконы и раскладывая полотенца. А затем, к моему шоку, опускается на колени рядом с ванной. Почти подобострастно. Волк закидывает губку в воду и тянется ко мне достаточно медленно, чтобы я могла остановить его, если бы захотела. Но не хочу.
— Что ты делаешь? — спрашиваю, пока он ведет губкой по выступам моего позвоночника.
— Ты едва можешь сидеть прямо. Помогаю, — его служение моему телу не прерывается, каждое движение губки гипнотизирует. — Никогда не встречал никого, кто вызвал бы этот дурацкий порыв прежде. Вердикта, нравится ли мне это, еще нет.
Прижимаюсь виском к прохладному краю ванны.
— И часто у тебя случаются порывы?
— Не скажу, что меня когда-либо обвиняли в рациональности.
Истощение оседает в конечностях, затягивая в теплое небытие. Борюсь с ним, цепляясь за сознание. Есть кое-что, что мне нужно знать.
— Назови свое имя. Настоящее, — произношу, едва слышно, так, что слова тонут в мерном перезвоне капель и шуме воды.
Он замирает. Затем, будто признание вытягивают из него силой:
— Эвандер.
— Эвандер, — шепчу, позволяя векам сомкнуться. Перекатываю его имя на языке. Пробую звуки. — Красивое имя для чудовища.
— Чудовищами не рождаются, — он проводит губкой по моей шее. — Ими становятся. Некоторых из нас создают бессмысленные, жестокие войны. А теперь спи. Я вытру тебя и уложу в кровать.
Чувствую себя невесомой, дрейфую, сдаюсь темноте.
— Ты ведь не причинишь мне вреда?
— Не сегодня.
Мне было пять, когда они убили меня впервые.
У Вечного существуют правила насчет подобных вещей. Алексиос говорит, что наши души не способны вынести травму смерти в младенчестве, поэтому дети Девалиантов прокалывают пальцы — так же, как и всякий иной отмеченный человек. Лишь крохотная капля крови в храмовые сборные желоба.
До пятого дня рождения.
Никто не готовит тебя к алтарю. Никому не позволено держать твою руку и шептать утешения. И каждый миг до и после ножа — не какое-то смутное, полузабытое наваждение, которое ты стряхиваешь: уже в том возрасте, когда всё помнишь. Пока большинство детей учились завязывать башмаки, я узнавала, каково это — умирать.
— Всё хорошо, — прошептала мне Тео в тот день. Два года смертей ожесточили ее и превратили в кого-то, способного убедительно лгать. — Всё будет хорошо.
Главный Оракул даже не взглянула на нее, когда обратилась к моему отцу.
— Уведите ее. Она отвлекает дитя.
Я до сих пор слышу, как Тео кричит, пока отец утаскивает ее прочь.
Трое Оракулов окружили меня. Одна схватила мои руки и подняла на алтарь, другая прижала ноги.
А еще одна держала клинок.
Меня разрывало от крика, когда умирала в тот первый раз. Оракул с клинком зажала мне рот ладонью, пока я не перестала издавать звуки. Когда вернулась из Пустоты, больше не кричала — до тех пор, пока Идрис не вспорол меня на Дуэхавне.
Вот в чем дело с травмой: она не заживает, как кожа. Не остается похороненной. Она гнездится внутри, терпеливая, как силок29, ожидая пробуждения. И когда ты застреваешь меж сном и явью, меж кошмарами и реальностью, там, где мир — черный лед, — тогда-то уродливые воспоминания выползают из темноты. Я думала, что та пятилетняя девочка умерла насовсем, когда ее поглотила Пустота. Что тьма выплюнула какое-то неузнаваемое существо с ее лицом.
Затем она мне приснилась, и сон шел так:
Мягкое утреннее солнце на моих щеках. Аромат свежеиспеченного хлеба и колбасы. Я снова маленькая, потягиваюсь при пробуждении, завтрак в постели в храмовый день. До крови. До клинков. До чужой ладони, зажавшей мне рот…
Заткнись. Прекрати брыкаться. Лежи смирно.
Рывком сажусь в постели, хватая ртом воздух. Солнце льется на каменный пол, ковры с золотыми нитями, книжные полки. Это не моя комната в Хеллевиге.
Башня Волка.
У окна — серебряный поднос, уставленный закрытыми блюдами. Соперничающие запахи еды снова бьют по рецепторам, угрожая разбередить воспоминания.
Заставляю себя выбраться из кровати. Сложенная ткань лежит рядом с подносом — платье. Синий шелк настолько прозрачен, что почти невесом, отделан кружевной каймой и жемчугом вперемешку с желтыми самоцветами на корсаже. Это не то одеяние, что выдержит долгую носку. Как и прилагающиеся к нему исподние вещи30 — из тех, что созданы для восхищения любовника, прежде чем он их сорвет.
Жар заливает лицо при мысли, как Волк выбирал каждый клочок шелка. Представляя, как он будет облегать мое тело.
И как легко порвется.
В мыслях эхом звучит голос Теодоры: Тебе нужна одежда, Бри. Ты не можешь разгуливать в драном плаще на голое тело. Одевайся.
Я так и делаю. Втискиваюсь в нелепое исподнее и натягиваю платье через голову. Разумеется, оно сидит идеально, облегая тело во всех местах, на которые Волку захочется пялиться.
Удается протолкнуть последнюю крохотную жемчужную пуговицу в петлю, прежде чем стены начинают смыкаться, легкие каменеют, комната кренится и расплывается, я тону в потоке воздуха и не могу вздохнуть, не могу думать, не могу оставаться здесь ни секунды дольше.
Я бегу. Коридор тянется, пока…
Впереди двери, за стеклянными створками — вспышка зелени. Толкаю их, заглатывая воздух в сдавленные легкие. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Позволяю благоуханию роз наполнить чувства.
Наконец, когда мне удается вернуть дыхание к норме, поднимаю взгляд. Сад раскинулся дико и свободно, ничуть не похожий на ровно стриженные изгороди Хеллевига. Плетистые розы душат дорожки и обвивают каждый ствол и ветвь, каждую осыпавшуюся статую и фонтан. Под всем этим — слабый электрический гул, что покалывает кожу, — магия.
Магия Волка.
В безрассудный миг я подумываю бежать. Попытаться добраться до Тео…
Стоп. Мое голое запястье — глумливое напоминание, что я — человек, незаконно находящийся в Сциллари и лишенный единственного, что могло бы дать хоть какую-то защиту.
Ни метки. Ни защиты. Просто мясо, готовое к употреблению.
Рычание вырывается из горла.
— Твою мать.
Опускаюсь на колени посреди роз, скребя руками грязь. Я должна ухватиться за что-то. Нужно ранить что-то. Шипы вспарывают ладони, пока я рву сорняки — пригоршню за пригоршней. Кровь делает руки скользкими, лозы опутывают запястья, но я продолжаю. Не могу остановиться…
— Большинство людей отдыхают, когда ранены, — слова Волка прорезают мои бушующие мысли — он в равной мере позабавлен и раздражен. — Ты не притронулась к завтраку. Не голодна? Или ты слишком занята уничтожением моего сада, чтобы отвлекаться на такие пустяки?
Смотрю вниз на изодранные ладони.
— Почему тебя это заботит?
— Пытаюсь решить, то ли ты неблагодарная дрянь, то ли усердно трудишься, чтобы заработать ту казнь, что я обещал.
Не отвечаю.
— Тебе что-то было нужно?
— Вообще-то да. Мне нужно, чтобы ты перестала разбрызгивать свою кровь по моим розам. Это их расстраивает.
С губ срывается недоверчивый смех. Он же это не серьезно? Но нет — в его голосе ни тени юмора.
— Продолжишь в том же духе, и эти розы разорвут тебя прежде, чем это сделаю я, — добавляет он.