Волк и корона крови (ЛП), стр. 102

Вода стекает по изгибам, когда она поднимается из ванны. Бриони выходит и идет ко мне, и вся эта блестящая кожа — на показ, нетронутая и влажная, прелестно раскрасневшаяся, почти вибрирующая от подавленной потребности.

— Заползай сюда и позволь мне попробовать эту киску, — бормочу я.

Она упирается ладонью в изголовье, когда взбирается и устраивается коленями по обе стороны от моего лица. Достаточно близко, чтобы я чувствовал жар, уловил сладкий запах возбуждения.

Бриони вздрагивает с резким вздохом, когда я целую ее киску. Первый вкус взрывается на моем языке — сладкий и порочный. Я жаден до нее. До каждого стона и дрожи. Распластываю язык и обвожу им по ее клитору в медленном круге, снова и снова, меняя давление.

Она трется о мой рот. Пальцы скручиваются в волосах и удерживают меня ровно там, где я ей нужен. Заношу в память все места, что заставляют ее вздыхать и извиваться, ногти впиваются в мою кожу головы, пока она скачет на моем лице. И это — опустошение, некое разрушение, которого я никогда не знал, — быть использованным вот так.

Вот на что должно быть похоже поклонение, думаю я, опьяненный вкусом Бриони. Не кровь на алтарях. Не страх и коленопреклонение. Это.

К тому времени как она, дрожа, разлетается на моем языке, я настолько тверд, что ною от этого.

— Ты нужна мне, — задыхаюсь. — Если не окажусь внутри тебя в ближайшие тридцать секунд, сойду с ума.

Бриони не колеблется. Просто скользит вниз по моему телу, пока не достигает брюк и спускает их вниз, освобождая член. Резко выдыхаю при первом же осторожном поглаживании ладони. Бедра толкаются навстречу прикосновению. Она опускается на меня, и мы оба стонем от скольжения. Ее тяжесть на мне — горячая и совершенная, не могу ничего, кроме как лежать здесь и позволять Бриони использовать меня.

Она задает медленный темп. Бедра вздымаются и опадают, и каждый нисходящий толчок загоняет глубже. Я опьянен этим. Опьянен ею. Сведен к базовому инстинкту, к животному рыку: моя, моя, моя.

Она запрокидывает голову, когда находит более резкий и быстрый ритм, двигаясь на мне неровными волнами, немного задерживаясь на нисходящем толчке, близко, и глубоко, и совершенно опустошительно. Такая теплая, тугая и влажная для меня. Она — то, чего я никогда не знал, что хочу, но всегда жаждал. Провел столетия в своем горе, чувствуя, что мне нужно кусать, и царапать, и трахать, и разрушать, но это… она — это всё, чего я когда-либо хотел.

Оковы впиваются в запястья, когда ладони сжимаются в кулаки от непреодолимой потребности схватить и заявить права…

— Продолжай использовать меня, — говорю я. — Вот так. Двигайся на мне жестче. Возьми всё, что тебе нужно.

Ее ногти — сладкое, жалящее давление там, где они впиваются в мышцы груди для рычага. Когда она достигает крыльев, беспомощно стону от того, как кончики пальцев проводят по нижнему краю.

— Какая часть этих перьев самая чувствительная?

— Кроющие, — выдавливаю между задыхающимися вздохами. — Ближе всего к лопаткам. Запусти туда ногти.

В тот миг, как ее пальцы зарываются в короткие перья, вспышки белого заполоняют зрение. Экстаз вопит в каждом нервном окончании. Позвоночник выгибается. Бедра вздымаются навстречу ее, преследуя ослепительное ощущение.

— Блядь. Вот так. Именно так, Избранная.

— Я люблю тебя, — хрипло произносит она. Двигаясь жестче, принимая меня так глубоко. — Так сильно тебя люблю.

Требуется лишь несколько резких, отчаянных толчков, прежде чем я падаю за грань. Содрогаюсь, всё еще выгибаясь в нее. Бриони разбивается мгновениями позже со сломленным вскриком. Смотрю, как она бьется в дрожи на моем члене, запечатлевая в памяти каждую деталь. То, как влажные волосы рассыпаются по ее плечам, вздымающиеся холмы грудей, приоткрытые губы.

Наше дыхание заполняет тишину, пока мы отходим от оргазма.

— Это три, — шепчу, когда ко мне возвращается способность говорить. — Посмотрим, смогу ли выжать из тебя еще четыре до рассвета.

Зловоние других демисов держится на коже Бриони, и это сводит меня с ума. Даже после того как она вымылась и оттрахала меня, различаю следы чужих запахов.

Бриони свернулась калачиком на моей груди, наконец умиротворенная после всей этой боли. Не стану ее тревожить. Не после того, как она так отчаянно боролась, просто чтобы добраться обратно ко мне. И всё же я должен знать.

— Ты не обязана рассказывать всё, — бормочу в ее волосы, ненавидя то, что цепи не дают мне как следует обнять ее. Завернуть в мои крылья. — Но хотя бы скажи, сколько их было.

Она каменеет. Отслеживаю внезапный всплеск пульса, неглубокий вдох. Связь между нами пульсирует отголосками пережитого унижения.

— Не знаю, о чем ты, — ее голос слишком ровный, слишком контролируемый.

У моей Избранной много талантов, но ложь, черт возьми, определенно не из них.

— Знаешь. Запахи других демисов были повсюду на тебе, когда ты появилась в камере. Они всё еще здесь.

Бриони вздрагивает.

— Они не ранили меня, — она отстраняется и садится, обхватывая колени. — Они просто…

— Просто что? — слова вырываются рыком.

Бриони тяжело сглатывает.

— Плевали в меня, — тихо говорит она. — Оскорбляли.

Считаю до десяти на каждом мертвом языке, который знаю. Затем делаю это снова, заставляя себя дышать и сдерживать ад, бушующий под кожей.

— Дай-ка прояснить, — выдавливаю через силу. — Алексиос заставил тебя маршировать мимо десятков враждебных демисов, пока ты была едва в сознании?

Так. Алексиос только что заработал себе первую строчку в моем списке на убийство.

— Никто меня не тронул. Я справилась.

Тогда почему она выглядит такой маленькой? Такой хрупкой?

— Ты не должна была через это проходить, — рявкаю я.

— Они хотели убедиться, что я знаю свое место. Что статус твоей Избранной не стирает того, что моя семья сделала во время войны, — она издает горький смешок. — И знаешь что? Они не ошибаются. Не стирает.

— Плевать, — говорю я. — Вот что сейчас произойдет. Ты дашь мне любые опознавательные детали, которые запомнила. Потом я пойду на охоту. Если кто-то смеет трогать мое, — отвечает передо мной.

— И сделаешь только хуже, — она проводит рукой по волосам, разочарование просачивается в нашу связь. — Ты не можешь заставить людей принять меня с помощь угроз.

— Еще как, блядь, могу. Эта метка на твоем запястье означает, что ты под моей защитой. Я избрал тебя — значит, ты моя. Вечный, не делающий ничего, чтобы защитить свою пару, показывает слабость…

— И это показывает слабость во мне, если позволю тебе, — резко говорит она. — Ты хоть представляешь, как буду выглядеть в их глазах, если сделаю это? Я не Избранная из числа демисов, которая уже получила их уважение в силу того, что родилась с крыльями. Я не могу пропустить ту часть, где заслуживаю свое место здесь. Что мне нужно, так это чтобы ты дал пространство разобраться с этим самой и позволил выбирать мои собственные битвы. Твоя любовь не может быть еще одной клеткой, которая отказывает мне в праве бороться за себя, Волк.

Сглатываю внезапно подступивший к горлу ком.

— Я просто хочу избавить тебя от боли. Потому что никто в твоей жизни никогда не утруждал себя этим.

Выражение лица Бриони смягчается.

— Знаю. Но ты не можешь. Боль — это часть жизни. Думаешь, я еще этого не поняла?

Ее палец рассеянно обводит шрам на горле — ту серебристую линию, при виде которой мне каждый раз хочется сжечь миры дотла. Каждый раз, когда вспоминаю, как близок был к тому, чтобы потерять ее до того, как она у меня вообще появилась.

— Я никогда не говорила тебе, — произносит Бриони, тихо, как секрет, — как сильно хотела умереть после того, как это случилось.

Эти слова — нож в живот. Замираю и почти не дышу.

— Мои стражники носили меня повсюду, пока выздоравливала. Не потому что не могла ходить, а потому что они меня защищали. Чувствовала себя настолько разбитой, что мне было даже плевать. В любом случае, для них я была лишь телом. Почему бы не позволить им обращаться со мной соответственно? Но однажды Тео сорвалась. Она приказала стражникам опустить меня и велела идти самой. Прошли уже недели, и я была такой слабой, что падала снова и снова. Я была просто… была так зла. Но эта злость заставила меня хотеть…