Чужие степи - часть двенадцатая (СИ), стр. 54

И тут Ковчег ударил.

Он понял, что прокололся. Осознал, что я увидел то, чего не должен был. И ударил — сильно, без предупреждения, вложив в этот удар всё, что у него было. Не ментальное давление, не попытку внушения — настоящий, сокрушительный удар, направленный на то, чтобы стереть меня. Развоплотить. Уничтожить.

Мир вокруг взорвался. Степь, небо, горизонт — всё исчезло в ослепительной вспышке. Земля под ногами загорелась — не метафорически, а по-настоящему, с дымом, с жаром с запахом палёной травы. Воздух задрожал, как над раскалённой плитой, и пошёл трещинами, словно стекло, по которому ударили молотком. Реальность сна разрушалась, ломалась, горела вместе с нами.

Но я стоял. Мы оба стояли. Целые и невредимые. Друг напротив друга. Вокруг нас бушевал огненный шторм, земля уходила из-под ног, небо обрушивалось вниз тяжёлыми серыми лоскутами, а мы стояли. Я видел его лицо — искажённое, растерянное, непонимающее. Он вложил в этот удар всё, что мог. И этого оказалось недостаточно. Его сила не работала против меня.

Ковчег медленно опустил руку. Пламя вокруг нас начало стихать, земля перестала дрожать. Он смотрел на меня так, как смотрят на уравнение, которое не сходится. Как на глюк в собственной программе.

Я открыл глаза, упершись взглядом в серый потолок кубрика, с чётким пониманием: то, что я видел в мыслях Ковчега, совсем не иллюзия. Это реальный объект, спрятанный где-то глубоко под землёй. И если он завершит свой рост, если эта живая плоть окончательно оплетёт бетон и сталь, Ковчег вернёт себе полную власть. И тогда — конец всем реальностям. Всем палубам. Всему, что ещё дышит.

Но в то же время я понимал другое. Его обещание не трогать Степь — оно было настоящим. Я чувствовал это. Он не врал и не мог врать мне, администратору. Степь действительно осталась бы нетронутой. Моя семья, мои друзья, моя станица — они бы выжили. Они бы строили, процветали, жили. Они, и я вместе с ними.

В голове шла борьба. С одной стороны — желание жить. Простое, понятное, человеческое. Вернуться домой, обнять жену, увидеть, как растут внуки. С другой — невозможность жить с тем, что надо сделать, чтобы получить эту жизнь. Предать миллиарды людей, молодых, старых, детей. И самое главное — предать самого себя — того, кем я стал за эти годы.

Решение не было принято. Я колебался.

Но одно я знал точно: надо найти этот бункер. То, про что говорил Глеб, — старая советская база, не была настоящей целью. Я чувствовал это. Ковчег специально дал нам эту информацию, чтобы отвлечь внимание. Настоящий центр находился где-то в другом месте. Где — я не знал. Но знал что надо ее найти.

Глеб, когда я спросил его где ещё может быть что-то подобное, посомневался, но потом всё же выделил сектор на карте. Сказал что не так давно там было какое-то движение, но значения тогда не придали, а потом случилось то что случилось.

Присмотревшись к карте, я прислушался к себе, к своей интуиции. И да, мне показалось что Глеб не ошибся, и где-то в этом секторе действительно прячется Ковчег. Оставалось одно, убедиться в этом.

Через полчаса мы поднялись в воздух.

Глава 27

Точка где Глеб заметил аномалию, была далеко. Почти в тысяче километров, но пока летели, не встретили ни души. На месте прошли над квадратом дважды. Снижались до предела, заглядывая в каждый овраг, в каждую складку местности. Заброшенные руины, заснеженные пустоши, кучи строительного мусора, остовы сгоревшей техники. Никаких следов недавнего присутствия, никаких признаков подземного строительства, никаких необычностей.

— Возвращаемся, — сказал наконец дядя Саша. — Горючка не резиновая.

Я согласился, хотя и чувствовал, что мы не ошиблись, и Ковчег прячется где-то здесь.

А уже на обратном пути, почти на подлёте к базе, километрах в ста, я заметил группу идущих по заснеженной равнине людей. Человек десять-двенадцать. Активировав увеличение на экране монитора, я вгляделся и не поверил своим глазам. Первым шел Артем, в середине цепочки Катя. Они были живы, и совсем не походили на беженцев, хорошо одетые, с оружием, вполне организованно.

Они нас видели и не боялись, задирали головы, спокойно всматривались. Машину вряд ли узнали, иначе бы подали знак, помахали хоть. Была мысль сесть где-нибудь поблизости, но места подходящего внизу не нашлось, вокруг как назло одни развалины, ни дорог, ни хоть чего-то ровного, подходящего для посадки.

Вернувшись на базу, говорить о том, что видели тех, кто должен был сгореть в ядерном огне, не стали, и весь остаток дня провели в рубке над картами. Глеб нашёл в компьютере старые спутниковые снимки того квадрата, и мы изучали их чуть ли не под лупой, ища малейшие несостыковки.

Нашли. Там, где до войны, судя по снимкам, была голая степь с редкими лесополосами, теперь громоздились руины. Не просто хаотичные развалины — слишком уж их было много для случайного разрушения, — а что-то явно искусственное. Словно кто-то специально натащил на это место обломки зданий, бетонные плиты, ржавые фермы, чтобы скрыть что-то под ними.

Но толку от этого знания? Что мы могли сделать? Сесть там негде — сплошные завалы. Пешком идти — тысяча километров по снегам, руинам, мимо корповских патрулей. Да и дойдём — что дальше? Штурмовать подземный бункер с горсткой людей и автоматами — чистое самоубийство.

— Вариант один, — сказал дядя Саша, разглядывая снимок. — Так же, как базу нашу, ту, первую. Ядеркой шарахнуть. Иначе бесполезно.

Я помолчал. Ядерный удар по земле, которая и так пережила катастрофу, по квадрату, где, возможно, нет никого, кроме Ковчега и его тварей. По цели, которую нельзя уничтожить обычным оружием. Я не был сторонником крайностей, но на сей раз понимал: дед дело говорит. Планете уже всё равно — одной бомбой больше, одной меньше. А если на кону вообще всё — и Степь, и Серый мир, и Пятёрочка, и остальные, — выбор очевиден.

— Допустим, — сказал я. — Но где взять такой боеприпас?

— Где-где… — буркнул дядя Саша, но не договорил, ответа у него не было.

А ночью снова сон.

Одиннадцатый год после переноса, если я правильно определил по приметам. Периметр станицы разросся, укрепился: новые башни, ещё два ряда окопов, проволочные заграждения. Люди там что-то делали — копошились, таскали мешки. Река текла всё так же, но теперь через неё был перекинут добротный мост — не тот хлипкий настил, что мы ладили в первые годы, а настоящий, на бетонных опорах.

Я стоял на одной из башен, опираясь на деревянный поручень, и смотрел на всё это.

— Нравится? — раздался голос за спиной.

Я не обернулся. Ковчег встал рядом, тоже опёрся на поручень. Вид у него был спокойный, умиротворённый — так выглядит человек, который хорошо выспался и знает, что день пройдёт без неприятностей.

— Хорошо здесь, — сказал он.

Я промолчал. Он продолжил — негромко, почти ласково:

— Я же не прошу у тебя ничего невозможного. Просто отойди в сторону. Вернись сюда, к своим. Живи. Строй. Радуйся. Ты заслужил это, Василий. Честно заслужил. А те реальности… они всё равно обречены. Рано или поздно. Ты их не спасёшь — только себя погубишь. Зачем?

— Затем, — ответил я, не оборачиваясь.

Он помолчал. Потом вздохнул.

— Ты же умный человек. Ты же всё понимаешь. Я предлагаю тебе жизнь. Настоящую. Без войны. Без страха. Без потерь. Твоя жена, твои дети, твои друзья — все будут жить. Ты будешь с ними. Что ещё тебе нужно?

— Чтобы ты исчез.

— Я исчезну! — он повысил голос. — Я исчезну, если ты просто отойдёшь! Я не трону твою Степь. Я вообще её не трону. Мне она не нужна. Мне нужно только завершить то, что я начал. А ты мне мешаешь. Ты — единственный, кто мешает.

Он шагнул ближе, и в его голосе зазвучали нотки, которых я раньше не слышал, одержимость какая-то, что-ли?

— Ты думаешь, что поступаешь как герой? Нет. Ты поступаешь как глупец. Ты жертвуешь собой, своей жизнью, ради чужих миров, которые ты даже не знаешь. Ради людей, которые тебе никто. В этом нет логики. В этом нет смысла. Это просто упрямство.