Чужие степи - часть двенадцатая (СИ), стр. 5

Внутри было темновато, во всяком случае так казалось пока не глаза не привыкнут. Я прошёл по коридору, кивая знакомым медсёстрам, и свернул в крохотную комнатушку, где лежал Ванька. На пороге столкнулся с Аней.

— Только уснул, — сказала она тихо. — Не буди.

Я кивнул, отступил в коридор. Она вышла следом, прикрыла дверь.

— Чай будешь?

— Нет, — горячего не хотелось, в госпитале и так было душно. — Воды дай.

— Пойдём.

Мы прошли в сестринскую — тесную каморку с одним окном, заставленным склянками и пузырьками. Аня налила кружку из запотевшего кувшина, протянула мне. Я выпил залпом, почти не чувствуя вкуса.

— Что с рукой?

Я поднял ладонь. Порез так и не затянулся.

— Стеклом порезался.

— Давно?

— Минут пятнадцать.

Она взяла меня за пальцы, повернула ладонь к свету, прищурилась. Потом молча достала из шкафчика пузырёк со спиртом, вату. Плеснула на рану — защипало, как и положено. Я даже поморщился.

— Странно, — сказала она. — У тебя же всё заживало мгновенно. Что случилось?

— Понятия не имею.

— Это опасно?

— Не знаю.

Она хотела перевязать, потянулась за бинтом, но я отмахнулся.

— Пустяк. Царапина.

— Василий…

— Правда, не надо. Пройдёт.

Она вздохнула, убрала бинт обратно, но посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я понимал, о чём она думает. Не о порезе — о том, что я снова лезу в опасный мир, где и так хватает угроз, а теперь ещё и без своей неуязвимости.

— Не пойти я не могу, — сказал я тихо. — Сама понимаешь.

Она кивнула. Мы постояли ещё немного, говоря о разном — о Ваньке, о том, что в госпитале не хватает рук, о погоде. Я попил еще воды, поставил кружку на стол.

— Мне пора.

— Будь осторожен.

— Постараюсь.

Я вышел в коридор и почти сразу наткнулся на Борисова. Он ковылял к выходу, прихрамывая на левую ногу, и закуривая на ходу. Увидев меня, он остановился, выпустил дым в потолок, и в этом дыме мне почудилось что-то невысказанное. Не то чтобы он не был рад меня видеть — скорее, не испытывал по этому поводу никаких эмоций. Мы разошлись, как два пассажира на вокзале: каждый своей дорогой.

Я вышел на крыльцо, постоял, щурясь от солнца. Потом двинулся к аэродрому. Тот, что был раньше, представлял собой теперь изрытую воронками землю — немцы постарались, разбомбили полосу вдоль и поперёк. Новую расчистили подальше, метров семьсот за кладбищем.

Я шагал по пыльной дороге, обходя ямы и битый кирпич, когда сзади послышалось тарахтение. Меня догнал УАЗик — старый, брезентовый, с помятым крылом. Притормозил, взметнув пыль. За рулём сидел знакомый парень. Я порадовался что он жив.

— Подбросить? — он перегнулся через сиденье и открыл дверь.

Ехали недолго, поэтому особо не разговорились. Я спросил, как дела. Он ответил, что немцев пленных теперь «пользуют по полной — и в хвост и в гриву». Так и выразился. Разбирают завалы, работают на погрузке, копают траншеи на периметре, колодцы, таскают грузы.

Вскоре показалась полоса. На ней стояла пара «Фоккеров». Рядом, метрах в пятидесяти, выстроились бочки с горючкой — десятка два, не меньше.

Ещё дальше, у навеса из горбыля и старого шифера, я заметил несколько человек. Они сидели на ящиках, пили что-то из кружек. Одним из них был дядя Саша. Я хлопнул парня по плечу, поблагодарил и направился к навесу.

Я подошёл, когда дядя Саша, размахивая руками, показывал какой-то замысловатый манёвр. Ладони у него ходили вверх-вниз, изображая самолёт, заходящий на цель.

— … а он как даст из пулемёта, а я свечой вверх и через крыло! — Он рубанул ребром ладони по воображаемому противнику и засмеялся, довольный.

Выглядел он отлично. После воскрешения, казалось, молодел с каждым днём. Ещё недавно — старик-развалина, сутулый, с дрожащими руками и вечной одышкой. Сейчас передо мной сидел крепкий пенсионер с ясными глазами, прямой спиной и румянцем на обветренных щеках. Даже седина в волосах будто отступила, уступив место тёмным прядям.

Под навесом, кроме него, собрались ещё четверо. Двое лётчиков из нестеровских, в выцветших комбинезонах с пятнами масла на коленях — слушали, открыв рты. И пара механиков: один сидел на перевёрнутом ящике и чистил какую-то деталь ветошью, другой просто щурился на солнце, прихлёбывая из кружки.

Увидев меня, дядя Саша осёкся на полуслове, просиял и едва не полез обниматься. Я выставил ладонь, и он вместо объятий хлопнул меня по плечу, да так, что я покачнулся. Силы в нём теперь было немерено.

— Явился! — прогудел он. — А мы тут как раз про тебя вспоминали.

Мужики закивали, заулыбались. Один из механиков, тот что с ветошью, привстал и тоже протянул руку.

— Здорово, Василий. Чаю будешь?

Я усмехнулся. Чай мне предлагали уже в третий раз за утро, и я по-прежнему не хотел. Жара стояла такая, что даже мысль о горячем вызывала испарину.

— Нет, спасибо. Воды, если есть.

Мне тут же плеснули из термоса, я присел на свободный ящик и приготовился слушать.

Ведь судя по тому, как дядя Саша прокашлялся и снова принялся чертить в воздухе воображаемые схемы, разговор предстоял долгий.

Глава 4

— И вот он висит у тебя на хвосте, а ты делаешь «свечку», резко газ сбрасываешь, и он проскакивает вперёд, а ты уже сверху заходишь! — почти выкрикнул он, и победно оглядел слушателей.

Лётчики смотрели недоверчиво. Один спросил с любопытством:

— А на «Фоккере» так можно разве? Крылья не отвалятся?

— Нет, на нем не выйдет, — дядя Саша помотал головой. — У него управление тугое, и на пикировании он плохо слушается. Я в молодости летал на подобной технике, не для таких она манёвров. Элероны заедает на больших углах атаки, и если резко ручку на себя дать, можно просто в штопор сорваться.

— А я так делал, — сказал я.

Дядя Саша повернулся ко мне, прищурился недоверчиво.

— Что делал?

— Сбрасывал хвост на таком же «Фоккере».

Он хмыкнул, явно не поверив.

— Ну-ну. Это как же?

— Да просто. Главное — не тянуть ручку резко, подать левую педаль в пол, он переворачивается, а потом уже выравниваешь.

— Чушь, — дядя Саша рубанул воздух ладонью. — На «Фоккере» ты так в штопор в итоге свалишься, у него ж гироскопический момент знаешь какой?

— Не знаю, откуда? — я пожал плечами. — Но я так дедал.

— Не мог ты так делать! — разгорячился дядя Саша. — Я полста лет за штурвалом, и знаю что к чему! Ты, Вася, может, и хорош во всяком другом, но тут я тебе не верю.

— Хочешь, покажу? — спросил я.

Он пристально уставился на меня, и не мигая, привстал с ящика.

— Прямо сейчас?

— Да хоть бы и так.

— А давай. Я сяду тебе на хвост, а ты попробуй сбросить, поглядим, что у тебя выйдет.

Я тоже поднялся, отставил кружку.

— Договорились!

Мы шли к самолётам быстро, почти бегом. Дядя Саша — впереди, я — за ним, остальные — следом. Один механик поспешил к ближнему «Фоккеру», второй к дальнему.

— Готовьте оба! — крикнул им дядя Саша.

Я подошёл к своему биплану, провёл ладонью по обшивке, потом забрался в кабину, надел шлемофон, пристегнул ремни. Дядя Саша уже сидел в своей машине, и свесившись через борт, говорил что-то своему механику.

Сидя в кабине, и ожидая пока мой механик закончит предполётный осмотр, я поймал себя на мысли, что соскучился.

Давно не летал сам, но сейчас, в этой тесной кабине, всё вдруг показалось родным и очень понятным. Запах масла, холод металла, пляшущие на приборной доске стрелки — всё это было моим. Я помнил, как скрипит эта машина на вираже, как вздрагивает крыло перед сваливанием, как нужно довернуть ручку, чтобы компенсировать гироскопический момент. Всё это никуда не делось.

Рация затрещала, и в наушниках раздался голос дяди Саши:

— Проверка связи. Как слышишь?

— Слышу нормально, — ответил я, нажимая тангенту.

— Тогда поехали. Взлетай первым, я за тобой. Наберём тысячу метров, и я сяду тебе на хвост. Дальше — как договорились.