Чужие степи - часть двенадцатая (СИ), стр. 46

Щелчок брелока сигнализации прозвучал в той тишине непривычно громко. «Выбраться бы только из колхоза…» — подумал я тогда, глядя на раскисшую, покрытую снежной кашей дорогу.

Выбраться не удалось. Дорога обрывалась. Просто заканчивалась неровным краем асфальта, за которым начиналась пустота. Ни трассы, ни лесополосы, ни столбов ЛЭП. Только бескрайняя, затянутая дымкой позёмки серая равнина, уходящая к странно пустому горизонту. Я помнил, как стоял там, у края, и мозг отказывался обрабатывать картинку. Помнил капитана ДПС с неестественно бледным лицом. Помнил мужика в «Патриоте», протянувшего мне фляжку с самогоном. Помнил, как вернулся домой, как топил старую голландку, как запускал с соседом генератор, как сын принёс невиданный улов с реки.

Тогда я был другим. Обычным мужиком из деревни. У меня были планы, заботы, мелкие радости и мелкие неприятности. Я ругал власти, мечтал поменять машину, переживал из-за урожая. Я был жив. Я чувствовал. Тот человек испугался бы, увидев меня нынешнего. Он бы не поверил, что я — это он.

А я смотрел на него, того, первого, и не чувствовал почти ничего. Только лёгкую, едва уловимую грусть. Как по старой фотографии, найденной в чужом альбоме. Вроде бы лицо знакомое, а кто это — уже и не вспомнить. Тот Василий умер в тот самый день, когда дорога оборвалась в пустоту. Или чуть позже. Или не умер, а просто истаял, растворился в череде боёв, переходов, смертей и воскрешений. Остался только я. Тот, кто торчит сейчас в пустой квартире и смотрит на грейдер.

Я перевёл взгляд на дядю Сашу. Он сидел, откинув голову на стену, и смотрел в потолок. Фляга валялась у его ног, пустая. За окном, в сером сумраке, по-прежнему не было ни души. Только Су-57, застывший на дороге, ждал своего часа. Или не ждал. Кто его знает.

Ещё спустя какое-то время мы перекусили. В отличие от той безвкусицы, что была там, в бункере, НЗ оказался вполне съедобен. Четыре банки тушёнки со вкусом настоящего мяса, галеты, порошковый напиток, шоколад, кофе. Всё явно не местное. После трапезы привычно закурили, благо недостатка в куреве не было.

Дядя Саша спросил неожиданно:

— А ты, Вась, помнишь на проспекте Мира гостиницу «Урал»?

Я даже опешил от такого вопроса.

— В смысле? — переспросил я.

— Да в прямом. Гостиницу помнишь?

Я задумался. Да, гостиницу я помнил. Старое здание, годов пятидесятых, красивое такое, рядом фонтан.

— При чём тут гостиница?

— А там напротив пельменная была, ещё тогда, в Союзе. Зайду, бывало. Закажу двойную пельмешек, чебурек и полста грамм. Вкусно-о…

Я помолчал немного, спросил:

— Ты к чему это?

Дядя Саша хмыкнул неопределённо:

— Да так, ни к чему. Пельмени вкусные просто…

Я не ответил. Пельмени так пельмени. Мы сидели в темноте, думая каждый о своём, а за окном сгущались сумерки, затягивая этот мертвый мир в такую же мертвую черноту.

Глава 23

Ночь прошла спокойно. За стенами не слышно было ни посторонних звуков, ни вообще ничего. Внутри только храп дяди Саши, что удивляло. Ведь он, обычно очень ответственный, даже скрупулёзный, в этот раз на предложение разделить дежурства отмахнулся:

— Спи. Он присмотрит.

Я спросил — кто «он»? Но ответа не дождался, дядя Саша то ли не услышал, то ли проигнорировал., а вскоре и вообще задремал, развалившись на половинке дивана.

Я же не спал. Думал, вспоминал. Пытался нащупать в памяти что-то, что помогло бы сейчас. Когда-то один умный человек сказал: если хочешь знать будущее, ищи ответы в прошлом. Я искал. Перебирал какие-то обрывки, фрагменты воспоминаний. Но как ни пыжился, ответы не находились. Только вереница лиц, голоса, выстрелы, вспышки. Всё смешалось в один бесконечный, дурной, наяву, сон.

А потом рассвело. Я даже не заметил в какой момент, просто внезапно обратил внимание что вокруг стало светло. Дяде Саше свет не мешал, он ещё дрых, похрапывая, и я решил согреть воду. Достал котелок из рюкзака, вышел в подъезд, оттуда по лестнице на крышу. Снег здесь был более-менее чистый, хоть и хорошенько слежавшийся. Я набрал полный котелок, утрамбовал, вернулся и, использовав пару таблеток сухого горючего, вскипятил воду. Стаканов не было, поэтому кофе развёл прямо в котелке.

Пока пил, проснулся дядя Саша. Потянулся, проморгался, сел. Я протянул ему котелок. Он кивнул, взял, хлебнул, вытер губы.

— Спасибо.

— На здоровье.

Собрались быстро. Благо из вещей — рюкзак да оружие. Вышли, и дядя Саша сразу взял курс на самолёт. Я шёл сзади и молчал, прекрасно понимая, что это не кукурузник и шанс, что пятьдесят седьмой удастся починить, минимален. У такой машины множество дублирующих систем, и если потухло всё сразу — значит, поломка серьёзная. Но предложить что-то другое не мог. Просто потому что не знал, что.

У самолёта дядя Саша остановился, задрав голову. Кое-как вскарабкался в кабину — я подсадил его, сам бы он ни в жизнь не залез. И дождавшись когда он сядет в кресло, отошёл в сторону, закурил, глядя, как он там возится. Он что-то нажимал, переключал — по лицу было видно, что ничего не выходит.

И вдруг — знакомый звук оживающего двигателя. Мгновение — и вспыхнули огни на крыльях. Из сопел вырвалось облачко сизого дыма, и движки, чихнув, заработали — сначала один, потом второй. Я замер с сигаретой в руке. Дядя Саша поднял голову, посмотрел на меня, приглашая в кабину. Задерживаться я не стал, просто выкинул окурок в снег, и применив всю свою изобретательность, забрался в своё кресло. Фонарь, с мягким шипением, закрылся, герметизируясь.

Поднявшись в воздух — а взлёт прошёл почти штатно, только тряхануло немного на разбеге, — мы взяли курс на базу, но уже через десять минут ожил дисплей радиационного контроля.

Сначала просто поменялся цвет индикатора в углу экрана — с зелёного на жёлтый. Потом пошли цифры. Мощность дозы росла очень быстро. Пятьдесят микрорентген в час, сто, двести. Я молча смотрел, как цифры ползут вверх, переваливая за отметку, после которой система начинает бить тревогу. Ещё минута — и по кабине разнёсся прерывистый зуммер, а на лобовом стекле вспыхнул красный символ радиационной опасности.

— Что там? — спросил дядя Саша, не оборачиваясь.

— Фон растёт, — ответил я, вглядываясь в показания. — Тысяча двести и продолжает подниматься. Мы входим в облако.

Он ничего не сказал. Только чуть довернул ручку, пытаясь обойти зону заражения. Но облако было огромным — серая пелена за бортом не редела, а становилась гуще, плотнее, будто мы ныряли в грязную воду. Счётчик щёлкал всё чаще, сливаясь в сплошной треск. Две тысячи. Три. Пять. Мы шли вслепую, в радиоактивной мгле, и выхода из неё пока видно не было.

Дядя Саша нажал тангенту:

— «Ноль-первый», я «Ноль-четвёртый». Как слышите?

В ответ только шипение. Даже не шипение — насыщенный треск, какой бывает, когда эфир забит помехами под завязку. Он переключил канал, потом ещё один, ещё. Ничего. Только всё тот же треск и редкие, искажённые обрывки, в которых не угадывалось ни слова.

— Глухо, — сказал я. — Похоже, облако экранирует.

Мы шли в серой мгле ещё несколько минут, в течении которых Дядя Саша продолжал вызывать, но бестолку. До точки оставалось рукой подать, только когда мы снизились, базы — там где она должна быть, не было.

На месте подземного аэродрома зиял огромный кратер. Ровный, почти идеально круглый, с оплавленными, спекшимися в стекло краями. Снег вокруг выгорел на тысячи метров, обнажив чёрную землю. Ни ангаров, ни шахты, ни командного центра. Только воронка радиусом в полкилометра, из которой ещё поднимался слабый, едва заметный пар.

Дядя Саша выровнял машину. Я слышал его дыхание в шлемофоне, он был на взводе, но ничего не сказал. Просто заложил вираж над кратером — круг, второй — и, не дождавшись ни команды, ни совета, лёг на обратный курс.

Но оно и не удивительно. Вариантов у нас не много. Точнее всего один — туда, где мы уже садили машину. А после думать, как быть дальше. Я глянул на указатель топлива. Сейчас оставалось около восьми тонн, — можно еще полетать, жаль что некуда.