Чужие степи - часть двенадцатая (СИ), стр. 37
Дядя Саша потянул ручку на себя. Нос самолёта задрался, и перегрузка навалилась по-настоящему — тело стало тяжёлым, щёки поползли вниз, шлем вжался в подголовник. Я скосил глаза вбок — земля быстро уходила вниз. Бетонная полоса, заснеженные пустыри, остовы зданий — всё сжалось в плоскую картинку, подёрнутую дымкой.
— Высота пятьдесят, — доложил я, сам не заметив, как включился в работу. — Скорость триста. Курс — по прямой.
— Принял.
Дядя Саша убрал шасси. Лёгкий толчок, стойки встали на замки, гул изменил тональность — стал тише, ровнее. Мы уходили в серую пелену облаков, и через несколько секунд земля исчезла совсем. Только серая мгла за фонарём, дрожь машины, и дыхание в наушниках — его и моё.
— «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый». Взлёт штатный. Набираем эшелон. Приступаем к проверке систем.
— Принято. Начинайте.
Дядя Саша выровнял машину, и перегрузка отпустила. Я почувствовал, как кровь отливает от щёк, возвращается к нормальному току. За фонарём — всё та же серая мгла, подсвеченная рассеянным светом. Ни верха, ни низа, ни горизонта. Только мы и самолёт.
— Проверяю управление, — пробормотал дядя Саша в микрофон, и машина послушно качнула крыльями. Сначала плавно, потом резче — левый крен, правый, снова левый. Я следил за указателем, но больше — за ощущениями. Машина слушалась идеально, без запаздываний, без рыскания.
— Руль направления, — элероны замерли, нос вильнул влево-вправо. — Норма. Тяга — сто процентов. Давление в гидравлике — двести восемьдесят, температура — в норме.
Я переключился на связь:
— «Ноль-первый», связь устойчивая, канал чистый. Помех нет. Навигация — держу по рельефу, поправка на ветер загружена. Отклонения от маршрута — ноль.
В шлемофоне голос Кати:
— Принято. Продолжайте.
Дядя Саша снова взялся за ручку:
— Проверяю движки на переходных режимах. Сброс до семидесяти процентов… Держу. Набор до ста… Есть.
Гул двигателей менял тональность — то затихал до низкого рокота, то взвывал, вдавливая в кресло. Я фиксировал показатели, проговаривал цифры. Всё шло как по учебнику, которого я никогда не читал, но который словно был вшит прямо в голову.
— Высота шесть пятьсот. Скорость четыреста двадцать.
— Принял. Проверяю форсаж. Включение через три… две… одну.
Самолёт рванулся вперёд. Перегрузка навалилась снова — тяжелее, чем на взлёте. Серая мгла за фонарём на миг потемнела. Я вжался в кресло, но цифры на экране говорили: всё в порядке. Температура выхлопа в норме, обороты в норме, тяга расчётная.
— Форсаж штатный. Выключаю.
Рывок прекратился. Я выдохнул. Дядя Саша хмыкнул:
— Зверь, а не машина. «Ноль-первый», как слышите?
— Слышу хорошо. Продолжайте по программе.
Следующие полчаса мы гоняли самолёт в разных режимах. Проверили работу оптико-локационной станции — я наводил её на ориентиры, которые едва угадывались сквозь разрывы в облаках, и система послушно выдавала картинку, удерживала цель, моделировала захват. Проверили оружие — имитация пуска ракет прошла без сбоев, система управления огнём ответила на все запросы. Дядя Саша опробовал поведение машины на малых скоростях, на грани сваливания, и Су-57 показал себя устойчивым, предсказуемым.
Я докладывал о расходе топлива, о навигационных точках, о поправках к курсу, и с каждым докладом голос мой становился увереннее. Мандража больше не было. Только работа, только цифры, только машина и мы в ней.
Где-то на двадцатой минуте я поймал себя на том, что улыбаюсь. Мы летим. Мы действительно летим на новейшем истребителе, и он нас слушается.
Дядя Саша проверил закрылки, выпустил и убрал шасси — всё работало без замечаний. Он гонял машину по тангажу, по крену, закладывал виражи — идеально плавные, и резкие, от которых темнело в глазах. Су-57 держал всё, что ему задавали, и ни разу не дрогнул.
Когда программа была исчерпана, дядя Саша откинулся в кресле и сказал в микрофон:
— «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый». Программа выполнена. Машина полностью исправна. Готовы к посадке.
— «Ноль-четвертый», посадку разрешаю, — голос Кати в шлемофоне был сух и деловит. — Полоса ноль-три, ветер три метра, порывы до пяти. Захват курсового маяка подтверждаю.
— Принял, — отозвался дядя Саша.
Я склонился над навигационным дисплеем. Маяк горел ровно, уводя нас вниз по глиссаде. Су-57 начал снижение, прошивая серую мглу. За фонарём мелькали клочья облаков, и сквозь них постепенно проступала земля — заснеженные пустыри, остовы зданий, прямые линии расчищенной полосы.
— Полосу вижу, — сказал дядя Саша. — Захожу.
Он выровнял машину, выпустил шасси. Лёгкий толчок — стойки встали на замки. Я почувствовал, как изменился гул: к ровному свисту двигателей добавился низкий гул выпущенных колёс, готовых встретить бетон. Самолёт опустил нос, и земля понеслась навстречу — быстро, но плавно, словно мы соскальзывали по невидимой нити.
Касание. Толчок — мягкий, почти невесомый, — и Су-57 покатил по бетону, гася скорость. Я видел, как впереди, в конце прямой, вырастает знакомый проём шахты, подсвеченный красными аварийными лентами. Чёрный зев подземного аэродрома.
— Уходим под землю, — бросил дядя Саша, и машина, всё ещё на скорости, нырнула в бетонную пасть.
Стены сомкнулись вокруг. Гул двигателей отразился от бетона, став оглушительным, мы катились вниз по наклонной галерее, и свет посадочных фонарей мелькал мимо, как стробоскоп. Красные огни на стенах сменялись белыми, и впереди разгорался свет ангара — широкие ворота уже были открыты, заливая галерею ярким, почти дневным сиянием.
Дядя Саша мягко нажал на тормоза. Самолёт замедлился, плавно, без рывка, и замер точно в центре посадочного круга, подсвеченного разметкой. Двигатели вздохнули в последний раз и начали стихать, сбрасывая обороты до низкого, затихающего свиста.
Я откинулся на спинку кресла и только сейчас почувствовал, как с плеч спадает напряжение — словно снял тяжёлый рюкзак после долгого маршрута. Пальцы, сжимавшие подлокотники, разжались. В шлеме стало тихо, только далёкий шум вентиляции и наше дыхание.
— «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый», — сказал дядя Саша. — Посадка выполнена. Машина на базе. Глушу двигатели.
Фонарь кабины пополз вверх, впуская в кабину сухой, прохладный воздух ангара. Я отстегнул замок шлема, стянул его с головы и провёл ладонью по мокрым волосам. Дядя Саша в переднем кресле сделал то же самое, и его седая шевелюра встала дыбом, как у взъерошенного воробья.
К самолёту уже спешили техники. Трое в таких же тёмных комбинезонах, что и у «чёрных», только без масок — обычные мужики с сосредоточенными лицами. Один катил стремянку, второй тянул кабель заземления, третий тащил толстый жгут шлангов, которые волочились за ним по бетону, как змеиные хвосты.
Стремянка мягко ткнулась в борт. Я первым перекинул ногу через край кабины, нащупал ступеньку, спустился. Ноги после перегрузок были ватные, колени слегка дрожали. Дядя Саша слез следом, крякнул, упёршись ладонью в поясницу.
Техники уже облепили машину. Один подсоединял заземление к гнезду на стойке шасси — сухо щёлкнул фиксатор, и тонкий провод повис дугой. Второй открыл лючок диагностического разъёма и подключал кабель, третий возился с заправочными шлангами, накручивая переходник на горловину бака. Никто не говорил ни слова — работали молча, быстро, без единого лишнего движения.
Подошла Катя. В руках у неё был планшет в защитном чехле, она на ходу пробежалась пальцем по экрану, что-то отметила. Подняла глаза на нас.
— Ну, как машина?
Дядя Саша повернулся к Су-57, который теперь облепили техники, и хмыкнул.
— Восторг.
— Хорошо. Значит, пора готовиться к настоящему вылету.
Я переглянулся с дядей Сашей. Пробный вылет только что закончился, а настоящий, похоже, был уже на подходе.
Катя кивнула в сторону выхода из ангара.
— Идёмте. Покажу, где разместиться.
Мы с дядей Сашей переглянулись и двинулись за ней. Техники уже закатывали Су-57 в отдельный бокс, и гул сервоприводов смешивался с шумом вентиляции. Мы вышли из главного зала в боковой коридор — такой же бетонный, освещённый тусклыми лампами, с кабельными трассами под потолком и маркировкой на стенах. Коридор петлял, уходил чуть вниз, миновал несколько гермодверей с массивными колёсными запорами. Катя шла быстро, уверенно — видно было, что она здесь каждый угол знает.