Двадцать два несчастья 10 (СИ), стр. 53
— Ну да, нынче все работают на компьютерах, — парировал Кабанович.
— Но эти листы ничего не доказывают! Я могу вам распечатать что угодно, хоть доклад Нобелевского лауреата, и это вообще ничего не значит.
— У меня есть скрины переписки! — заявил Кабанович и действительно предоставил комиссии мое распечатанное электронное письмо, на которое он тогда даже не ответил.
— А почему ответ через два года? — спросил замдиректора по фамилии Тер-Закарян.
Я вспомнил: это про него Борька говорил, что включает его в соавторы статей, — и невольно восхитился тем, какой Терновский пройдоха. Теперь это сыграло мне на руку.
— Ужас какой! — недовольно покачал головой Петров-Чхве. — А как пел! Хватит нам лапшу на уши вешать, Кабанович.
— Вы сейчас покрываете афериста! — взвизгнул Лысоткин. — Он еще на конференции себя начал вести вызывающе! Так аспиранты не поступают.
— А еще он алкоголик, — добавил Михайленко и, когда все удивленно на него уставились, пояснил: — Я ток-шоу на федеральном канале смотрел, и там ему диагноз поставили. Профессор Соколовский, между прочим.
Надо же, как все перекрутил.
— Впервые слышу, что Сережа алкоголик, — возмущенно сказал Терновский. — Сколько мы знакомы, я его пьяным ни разу еще не видел.
— Сережа не пьет, — подтвердила Маруся. Вскочив со своего места, вся бледная и серьезная, она выпалила: — Наша семья хорошо знает Сережу Епиходова! И я, и мой брат Александр. А вот этого человека, — она махнула рукой на Кабановича, — я вообще вижу впервые. Отец о нем ничего никогда не рассказывал.
— Я могу показать документы, Анатолий Олегович, — подал от окна голос я, обратившись к директору.
И тут Ярмоленков меня увидел и не удержался от ехидной подколки:
— О! И Епиходов тут. Неужели узнал, что время срочно перенесли, и успел аж из Марий Эл приехать?
Все сдержанно посмеялись, а вот Лысоткин побагровел.
— Да, я успел, спасибо нашим авиалиниям, — отшутился я. — И теперь намерен доказать свою причастность к исследованиям и к научной школе академика Епиходова…
— Хорошо, доказывайте, — благосклонно произнес Ярмоленков.
— Анатолий Олегович, уважаемая комиссия. Чтобы не отнимать время воспоминаниями, я сразу к материалам. У меня в ноутбуке — первичные протоколы, могу разложить хронологически: с шестнадцатого года и далее. К ним прилагаются лабораторные журналы по двум сериям экспериментов: фармакорезистентная эпилепсия и малоинвазивный доступ через клиновидную пазуху. А те распечатки, что сейчас держит в руках мой оппонент, — это пятая редакция. До нее было еще четыре. И первую я готов предъявить — с правками рукой академика и моими пометками.
— Можно подробнее? — искренне заинтересовавшись, попросил Ярмоленков.
— Конечно, — кивнул я и принялся рассказывать разные нюансы исследований.
Все слушали с изумлением. Никто явно не ожидал, что я окажусь настолько вовлечен в подобные работы.
— И в подтверждение этого я могу продемонстрировать дневники, журналы учета и лабораторные тетради, — сказал я, водружая внушительную стопку на стол. — А еще часть данных у меня в ноутбуке. — И поставил на стол новенький ноутбук, открыв его и продемонстрировав экран с таблицами.
— У кого какие вопросы или замечания? — спросил директор, листая тетрадь с данными, которую я взял у Алены Петровны.
— Это рука Епиходова, — подал голос от двери Скляр, с которым мы долго работали над проектом. — Я хорошо знаю его почерк.
— Да. Это записи отца, — подтвердила Маруся и вопросительно уставилась на меня.
— Это журналы моего учителя, — сказал Борька.
— А я вот что скажу… — неожиданно подала голос библиотекарша Галина Александровна. — Сергей Епиходов, я об этом молодом аспиранте, так вот, он знает такие вещи, которые знали только покойный и я. Так что я тоже подтверждаю. Если из этих двоих кто и работал близко с покойным академиком, то это Сергей.
Глава 23
Кабинет накрыла минута всеобщего замешательства, которую прервал голос директора Ярмоленкова:
— Ну, что я могу сказать, — подытожил он зычно. — Большинством голосов преимущество отдано аргументации Сергея Епиходова, аспиранта Бориса Альбертовича. К сожалению, вы… э-э-э…
— Александр Филиппович, — подсказал Кабанович подобострастным тоном.
— Да, Александр Филиппович. Так вот, вы, Александр Филиппович, не смогли конструктивно доказать, что являетесь полным преемником научного наследия академика Епиходова. Но, в принципе, продолжить работать по заданному им направлению и основным трендам вы вполне себе можете. У нас в институте научная школа академика Епиходова очень богата на разнообразные направления, поэтому вы вполне можете присоединиться к любому из тех вопросов, которые были в диапазоне интересов покойного академика. Мы никогда не мешаем другим исследователям искать подтверждение или даже опровергать, или же расширять проводимые у нас исследования. Только благодаря такой нашей позиции отечественная наука не стоит на месте, иначе была бы стагнация. Правильно я говорю?
Он посмотрел на присутствующих внимательным отеческим взглядом, и все, словно китайские болванчики, закивали. Удостоверившись, что его мудрость на народ повлияла должным образом, директор благосклонно крякнул и продолжил воспитательный процесс:
— Поэтому далее упорствовать и доказывать, что аспирант Епиходов самозванец и аферист, будет некорректно. Я предлагаю такой вариант: давайте, Александр Филиппович, переведем нашу энергию из негативного русла в созидательное. И возможно даже, что когда-нибудь вы с Сергеем Епиходовым напишете совместную научную статью в каком-нибудь высокорейтинговом журнале и прославите наш институт…
Он довольно хохотнул и посмотрел на всех лукавым взглядом:
— А почему бы и нет? А может, даже монографию. И где гарантия, что завтра-послезавтра не возникнет какая-нибудь новая теория Епиходова-Кабановича, которая поставит всю науку на уши? Почему бы и нет?
Все опять сдержанно посмеялись и с ожиданием посмотрели на директора.
— Ну а если больше вопросов нет, то я предлагаю это заседание закрыть. И в протокол, пожалуйста, занесите, что мы созданной авторитетной комиссией в присутствии как Кабановича, так и Епиходова, проверили подлинность и результативность исследований, и никакого плагиата не обнаружено. А значит, все исследования продолжаются в том же духе.
— Позвольте! — аж подпрыгнул Лысоткин. — Я не могу согласиться с такой формулировкой вопроса!
— Что опять не так? — скривился директор и побарабанил пальцами по столешнице.
— Этот Епиходов, — ткнул в меня пальцем Лысоткин, — действительно аферист и к науке отношения не имеет!
— Я попрошу! — взвился Терновский, аж подскочив со своего места.
И они с Лысоткиным, словно два боевых петуха, с ненавистью и яростью уставились друг на друга. Лысоткин побагровел, а Терновский, наоборот, побледнел, и они стояли и смотрели друг на друга ненавидящими взглядами.
— Вы не имеете никакого морального и юридического права так обзывать моего аспиранта! Я ваших аспирантов не оскорбляю! — проревел Борька.
— Так мои аспиранты так себя не ведут! Они понимают, что такое наука, и свое место знают! — взвизгнул Лысоткин.
— Потому что ваши аспиранты даже рядом с моим не стояли! — аж раздулся от лютой ненависти Терновский. — У меня Епиходов — настоящий самородок, и вы все этому завидуете! И завидуете тому, что наша научная школа, которую основал еще сам академик Епиходов, всегда лидировала и даже сейчас продолжает лидировать в институте!
— Я попрошу! — тут же подскочил Петров-Чхве. — Что значит «ваша школа лидирует»? Я считаю, что на сегодняшний день лидирует именно моя школа! Научная школа Петрова-Чхве!
Мгновенно поднялся дикий гвалт, так что в орущих и спорящих мужчинах уже сложно было распознать заслуженных ученых. Все остальные профессора тоже возмутились и принялись яростно доказывать, что в институте лидируют именно их школы, а не какие-то другие. Ор стоял, как в магазине на распродаже в черную пятницу.