Двадцать два несчастья 10 (СИ), стр. 47

Понятно.

У парня было не одно кровотечение, а два. И оба у меня теперь перед глазами.

Через трехмерную модель Система показала мне селезеночную ножку — ворота селезенки, где сходились ее сосуды. Зеленый коридор лег туда, где можно было наложить зажим с минимальным риском задеть хвост поджелудочной.

Я не стал спорить с подсказкой и защелкнул зажим.

Попал чисто, осознавая, что без Системы провозился бы втрое дольше, теряя драгоценные секунды. И не факт, что попал бы с первого раза.

— Возьмите и держите, — сказал я Александре Ивановне. — Не отпускайте, пока я не скажу.

Она взяла зажим обеими руками, удерживая его в той же позиции.

— Николай Борисович, — продолжил я, не отрываясь от стола. — Не давайте ему уйти. Адреналин для сердца, и все, что льется в капельницах, — в вену. Я закрою сосуды, вы держите давление.

— Держу, — коротко отозвался анестезиолог.

В этот момент у меня началась гипогликемия после ресурсозатратной активации трехмерной картинки, но я устоял. Николай Борисович понял с полувзгляда и краткой командой отправил ко мне Полину. Та приподняла маску и вложила мне в рот конфету.

Во рту стало сладко, круги перед глазами и шум в ушах ушли, я пришел в себя, а дальше пошла знакомая механика: зажать сосуд, перевязать, пересечь, снова зажать… и все повторить со следующим сосудом, чтобы отсечь мертвый орган от живого тела. Потом со следующим…

Когда ножка была закрыта окончательно, я забрал у Александры Ивановны зажим. Только тогда она расслабила пальцы.

Селезенку все равно было не сохранить, так что она ушла в лоток.

— Ревизия.

Александра Ивановна молча сдвинула крючки, открывая мне левое подреберье, область желудка, хвоста поджелудочной и верхние петли тонкой кишки. Желудок цел. Хвост поджелудочной не задет. Левый купол диафрагмы цел. Кишечник розовый.

И тут я увидел вторую проблему.

В брыжейке тонкой кишки, в складке ткани, где к кишке идут сосуды, темнела гематома. Внутри нее продолжала сочиться тонкая струйка крови. Не катастрофа, но сама не остановится.

— Печень цела. Желудок цел. Брыжейка кровит.

— Систолика семьдесят.

— Слышу. Сейчас закрою.

Я нашел источник — небольшой надрыв сосуда у основания кишечной петли, скорее всего, от того же удара, который расколол селезенку. Кровь не била фонтаном, но упрямо сочилась в брыжейку, раздувая темную гематому между ее листками.

Прихватив сосуд зажимом, я прошил и перевязал. Подождал несколько секунд. Сухо.

Гематома осталась — сама она никуда сразу не денется, — но больше не росла. А значит, главное мы сделали: закрыли второй источник.

— Александра Ивановна, зажим обратно.

И она подала зажим раньше, чем я закончил фразу.

— Систолика семьдесят пять, — сказал Николай Борисович. — Дальше будет хуже, если не доберемся до крови.

— У нас есть кровь? — спросил я.

— Эритроцитарная масса — одна доза, — ответил он. — Плазмы нет.

Эритроцитарная масса — это концентрат красных клеток крови, почти без жидкой части. А плазма — как раз жидкая часть крови, в ней находятся белки свертывания. Без нее кровь после большой кровопотери и физраствора начинает сворачиваться все хуже. У нас плазмы не было. И крови, считай, тоже.

Николай Борисович смотрел на монитор Сотникова. Цифры там снова поползли вниз.

— Тогда свою, — сказал он. — Ту, что успели собрать чистой. Через марлю. Иначе он до утра не доживет.

Я кивнул.

Фролова уже разворачивала марлю над стерильной банкой, а Александра Ивановна ей помогала и подсказывала.

Реинфузия — это когда пациенту возвращают его же кровь. Мы собирались использовать собранную из брюшной полости. В нормальной больнице ее гонят через специальный аппарат, который сам собирает, фильтрует и обрабатывает. У нас был гепарин в банке и восемь слоев марли. Потом за такое решение меня будут рвать на комиссии, но сейчас пациенту все равно, что скажут придирчивые эскулапы.

И мы начали реинфузию.

Кровь, которую Фролова успела собрать в самом начале, пока кишка была цела и никто не лез в брыжейку, пошла обратно. Николай Борисович следил, чтобы скорость была не слишком велика. Кровь шла в вену тонкой струйкой, размеренно, под старой капельницей.

Параллельно Николай Борисович лил физраствор. Он был плохой заменой крови, разводя то, что осталось, и ослабляя свертывание, — но другой жидкости под рукой все равно не имелось.

— Систолика семьдесят пять, — повторил Николай Борисович. — Семьдесят восемь.

Я ждал.

— Восемьдесят. Восемьдесят два.

Я ждал.

— Восемьдесят пять, — сказал Николай Борисович. — Восемьдесят семь. Сережа, девяносто.

— Закрываю, — ответил я.

И начал закрывать операционную рану, но не так, как на спокойной плановой операции, слой за слоем, а быстро: сначала стянул прочный сухожильный слой брюшной стенки, чтобы разрез не разошелся, потом сомкнул кожу металлическими скобами. Тут не до красоты, нужно было, чтобы Сотников пережил перевозку и следующие часы.

— Дренажи готовы, — сказала Александра Ивановна.

Я поставил последнюю скобу, удостоверился, что натяжение нигде не давит на дренаж, и отступил от стола. Часы в операционной показывали два часа сорок четыре минуты.

— Перевозим в реанимацию, — сказал я.

Каталку мы катили вчетвером. Фролова с одной стороны, Александра Ивановна с другой, я в ногах, Николай Борисович у изголовья, следя за трубкой, дыханием и инфузией.

В реанимации мы переложили парня на кровать. Полина накрыла его одеялом, проверила дренажи, заново подключила монитор: электроды, датчик сатурации, манжету давления. Потом достала второе одеяло, уже медицинское, с подогревом. После такой кровопотери человек остывает быстро, а холод добивает свертывание не хуже самой раны.

Александра Ивановна встала сбоку, у плеча, и нащупала пульс на запястье. Николай Борисович переставил штатив с инфузией к кровати.

Я снял перчатки. После полутора часов у стола устали не сколько руки и тело, сколько голова. Прислонившись лбом к холодному металлическому косяку, я постоял так несколько секунд, пока мир снова не стал нормального размера. Жутко хотелось есть. И я не мог вспомнить, ел ли вообще вечером. Потом вспомнил, что ел. Вместе со всеми в санатории. Казалось, что это было сто лет назад.

— Сережа, Саша, — позвал Николай Борисович. — Подойдите.

Он сидел за столом у поста дежурного, перед ним лежала обычная карта пациента. В руке уже была шариковая ручка — не считая Фроловой, он единственный из нас был в эту ночь штатным работником больницы. Так что и заполнять ему.

— Послушайте, — сказал он, — как я это все запишу. Если что не так — скажете.

Я сел напротив, не вмешиваясь. Александра Ивановна встала за моим стулом, чтобы видеть карту через мое плечо и, прищурившись, начала наблюдать.

Николай Борисович начал писать и каждую строчку проговаривал вслух:

— Пациент доставлен в состоянии геморрагического шока третьей степени. Подозрение на массивное внутрибрюшное кровотечение. Транспортировка в специализированный стационар невозможна ввиду нестабильной гемодинамики и угрозы остановки кровообращения. Операция выполнена по жизненным показаниям.

«По жизненным показаниям» — это та формулировка, которую используют, когда не сделать операцию означает потерять пациента в ближайший час. На таких словах потом и держится вся защита.

— Состав операционной бригады, — продолжил он, не отрываясь от ручки. — Оперирующий хирург — Епиходов Сергей Николаевич. Анестезиолог — Самарцев Николай Борисович. Ассистент — Чемышева Александра Ивановна. Подача инструментария и фактическое ассистирование — Фролова Полина Илларионовна, санитарка ОРИТ.

— Все правильно, — сказала Александра Ивановна.

Он дописал последнюю строку и положил ручку.

— Подписи, — сказал он. — С меня и начнем.

Он расписался первым, под своей строкой — разборчиво. Потом передал ручку Александре Ивановне; она нагнулась через мое плечо, нашла свою фамилию и не торопясь расписалась.