Шеф с системой. Пятый вкус (СИ), стр. 51

— Та-ак, — Наташа нависла над столом вместе с рупором. — А что это у нас? Чем это пахнет, признавайся!

— Сухари, — сказал Гриша. — Из папк… — он запнулся на полуслове, испугался и быстро поправился: — Из нашего хлеба, который Александр Владимирыч печёт. И грибы лесные.

— Слышали, дорогие гости⁈ Никаких заморских хитростей — чёрный хлеб и наши грибы! — Наташка втянула носом воздух над ступкой и закатила глаза. — Я вам сейчас завидую, первые ряды. До вас уже доносится, а мне тут стоять и работать!

Первые ряды засмеялись и дружно зашмыгали носами.

Гришка тем временем выставил три миски в ряд. В первую насыпал муки. Во вторую разбил запасное яйцо и разболтал венчиком. В третью пересыпал своё лесное золото из ступки. Сашка называл это «панировочная станция», но по-настоящему Грига называл это проще — сухая шубка, мокрая шубка, вкусная шубка. Перепутаешь порядок — ничего не прилипнет.

Теперь зверь.

Гриша поставил на огонь котелок с маслом и стал ждать. Масло сперва лежало тихое, гладкое, как пруд. Потом по нему пошли первые морщинки. Потом со дна поднялся пузырёк, другой — масло начинало злиться. Его нельзя упустить, как воду. Перезлится — почернеет, задымит, станет горьким. Гриша отломил крошку сухаря и бросил в котелок.

Крошка заплясала. Вокруг неё вскипело рыжее весёлое кольцо.

— Готов, — сказал Гришка котелку. — Только не кусайся.

Он взял первое яйцо кончиками пальцев. Обвалял в муке со всех сторон — яйцо стало матовым, как зимнее окошко. Окунул в разболтанное яйцо. Переложил в сухари и засыпал сверху, прижал ладошкой — чуть-чуть, только чтоб шубка села. Внутри ладони оно всё ещё дрожало.

Самое страшное — отдать его зверю.

Гришка положил яйцо на большую ложку, поднёс к котелку и опустил в масло. Масло вскинулось, зашипело, обняло шарик рыжими пузырями. Гришка считал. Тут счёт короткий, до тридцати, — шубке надо только зазолотеть, а нутро трогать нельзя.

Запах ударил вверх.

Жареный хлеб. Дым. Грибы. Запах был простой и горячий — он не спрашивал разрешения, а пошёл гулять по арене, перебивая тонкие сливочные ароматы с соседнего стола, и Гришка увидел, как нижние ряды разом подняли головы, будто их позвали по имени.

— Дорогие гости… — Наташкин голос стал глубоким и каким-то голодным. — Я не знаю, как это описать. Пахнет… пахнет так, как в детстве из бабушкиной печи. Когда с мороза прибежал, а тебе горбушку горячую, с хрустом…

На трибунах кто-то громко сглотнул. Соседи засмеялись, но как-то неуверенно, потому что сглотнуть хотелось всем.

Двадцать девять. Тридцать.

Гришка выловил шарик. Тот вышел из масла золотой, в крапинку, с грибными тёмными точками по румяной корке. На полотенце с него сошёл лишний жир, и шарик остался лежать, а внутри, под коркой, под тонким белком, ждало жидкое золото. Гришка знал это точно, потому что сердце его не обманывало никогда.

— Один готов! — объявил он арене и взял второе яйцо. — Ещё пять.

— Вы это видите⁈ — Наташа уже почти кричала. — Яйцо всмятку, но в хрустящей корке! Да как это вообще возможно⁈

— Возможно, — солидно ответил Гришка, обваливая второе яйцо в муке. — Если считать хорошо.

У соседнего стола грустный дядя поднял голову. Гриша поймал его острый взгляд. Дядя смотрел не на Гришку. Он смотрел на золотой шарик на полотенце, и ноздри у него раздувались — запах дошёл и до него тоже. Лицо у дяди было сложное. Так Сёмка смотрит на чужую игрушку, когда очень хочется, а попросить гордость не велит.

Гришке опять стало его жалко. Он подумал и решил, что оставит дяде попробовать. Дяде надо. У него вон какое лицо голодное, хоть он и в кружевах.

Второй шарик ушёл к зверю. Масло обняло его и запело.

Вскоре шесть золотых шариков остывали на полотенце, и Гриша выбрал из них три лучших.

Это было трудно, потому что все шесть были хорошие, но папка учил: судьям несут не хорошее, а самое лучшее. Гришка наклонялся над каждым, разглядывал корку, крапинки, румяный бок. Один шарик был чуть темнее с одного бока — отложил. Второй чуть кривенький — отложил. Осталось три, круглых, ровных, в грибную точечку, как пёрышко рябчика.

Тарелки он взял простые, белые. На каждую положил золотой шарик. Рядом — щепотка крупной соли, которую дядя Щука привозит из порта. Сверху — два пёрышка зелёного лука, крест накрест.

Всё.

Гриша оглядел тарелки и засомневался. Пусто как-то. У грустного дяди вон — он скосил глаза на соседний стол — целая картина на тарелке. Жёлтый крем лежал волнами, как песок на отмели, сверху что-то нежное, воздушное, листики стоят торчком, капельки тёмного соуса по кругу. Красиво. В книжке у Вари была такая картинка — дворец и сад, и всё там было вот так же ровно и нарядно.

Только от дядиной картины не пахло домом. От неё пахло дорого. А это разные вещи: Гриша ел один раз дорого — вкусно было, спору нет, но живот не пел. Живот поёт от другого.

Он посмотрел на свой шарик. Корка, соль, лук. Если добавить что-то ещё — будет уже не честно, будет наряженное. Папка говорит: когда блюдо готово, ему ничего не должно быть нужно.

— Готово, — сказал Гришка.

— Слышали⁈ — Наташа взмахнула рупором над ареной. — Шестилетний повар Слободки закончил! Три тарелки отправляются к судьям!

Гришка слез с табуретки. Поставил три тарелки на маленький деревянный поднос — Сидор и его делал, с бортиками, чтоб не съезжало. Поднял. Поднос был тяжёлый, но терпимо. Хуже другое: идти до судейского стола было далеко. Аж через весь помост, а доски кое-где торчали краешками. Споткнёшься — и всё. Конец всему.

Он пошёл медленно.

Арена смолкла сама, без Наташки. Сотни людей смотрели, как маленькая фигурка в белом кителе несёт поднос через огромный пустой помост. Шаг. Ещё шаг. Гришка глядел под ноги, на доски, и держал поднос обеими руками, прижав локти, как учили.

На середине пути он на секундочку поднял глаза, чтобы папку найти.

Сашка стоял там же, у края помоста. Он смотрел на Гришу, и лицо у него было спокойное, а глаза — нет. Глаза у него были такие, что у Гришки внутри стало горячо, до самых пяток. Сашка ему кивнул.

Ну всё, папка. Теперь пусть пробуют.

Последние шаги дались легко. Гриша дошёл до судейского стола, поднялся на приступочку — её поставили заранее, он сам утром проверял — и поставил перед каждым судьёй тарелку. Перед Патриархом. Перед Демидовым. Перед заморским дядей Лораном.

— Вот, — сказал он. — Только вы сразу режьте, пока хрустит. Корочка ждать не любит.

Феофан посмотрел на шарик, потом на Гришу. Глаза у Патриарха были старые, в морщинках, и в этих морщинках пряталась улыбка.

— Уверен в том, что все хорошо, чадо?

— Уверен, — кивнул Гришка. — Я сердцем считал. Оно у меня не врёт.

Феофан помолчал. Затем привычным жестом перекрестил тарелку.

Демидов наклонился над своей тарелкой и понюхал. Борода у него зашевелилась.

— Ишь ты, — пробурчал он. — Лесом пахнет. Я в таком лесу мальцом грибы драл.

— Мы тоже там драли! — обрадовался Гришка. — Ну, не там, наверное. Но в похожем.

А Лоран не сказал ничего. Он сидел прямой, как новая ложка, и смотрел на золотой шарик внимательным взглядом. Потом взял нож. Повернул его в пальцах. Лицо у заморского судьи было закрытое, как ставни на ночь, и Гришка не понял — нравится ему запах или нет.

— Внутри золото, — на всякий случай предупредил Гриша. — Вы аккуратно, не пролейте.

По трибунам прокатился смешок и тут же стих, будто его прихлопнули. Все смотрели на нож.

У соседнего стола перестало шипеть.

Гришка оглянулся. Грустный дядя стоял неподвижно, с лопаткой в опущенной руке, и смотрел на судейский стол. Его красивое блюдо ждало рядом, уже готовое и нарядное, но он про него словно забыл. Он смотрел на нож Лорана, на золотой шарик, и лицо у него было белое-белое, как тот белок под коркой.

Лоран поднёс лезвие к шарику.

Корочка хрустнула.

Глава 20

Жан-Батист