Шеф с системой. Пятый вкус (СИ), стр. 36

— Вы пришли в мой дом, поели моей еды, — я чеканил каждое слово, как гвозди вколачивал. — Выпили мой чай. А теперь стоите здесь с этим вашим вежливым, столичным высокомерием и думаете, что измерили мой колодец. Посмотрели на лапшу, пожевали гуся и решили: вот он, весь его арсенал.

Я усмехнулся, но в этой улыбке не было ни грамма тепла.

— Но проблема вашей гордыни в том, Анна, что я вам сегодня даже краешка своего океана не показал. Вы увидели ровно ту каплю, которую я позволил вам слизать.

Лицо Анны пошло красными пятнами. Всеволод рядом с ней перестал улыбаться — желваки на его скулах вздулись. Я ударил по их столичной спеси так, что затрещали швы.

— Вы можете делить ресурсы и людей сколько угодно, Государь, — я перевёл немигающий взгляд на Всеволода. — Но на арене не будет ни титулов, ни стражи. И когда мы там встретимся… вы захлебнётесь.

Анна побледнела. До неё дошло.

Она била красиво, по-столичному, а я поймал её клинок за лезвие и вернул рукоятью в зубы. Вежливо и с притчей.

Всеволод больше не улыбался. Он уже набрал воздуха, но рычать было не на что. К притче статью об оскорблении не пришьёшь, кнутом её из людей не выбьешь. Теперь эта байка про лягушку будет гулять по всем кабакам. И он это понял.

— Идём, Анна, — процедил Князь сквозь зубы. — Мы тут закончили.

Анна задержалась на секунду, развернулась и зашагала к выходу.

Лоренцо дёрнулся было из-за стола ко мне, открыл рот…

— Идём, — бросила Анна через плечо, даже не обернувшись.

Тон был такой, каким командуют бойцовым псам. Южанин мгновенно нахмурился и демонстративно сел назад.

Дверь хлопнула, отрезая столичную элиту от моего трактира.

Несколько секунд в зале висела оглушённая тишина. Люди переглядывались, не зная, что делать — аплодировать, возмущаться или молча допивать чай.

И тут поднялся Феофан, аккуратно вытер губы салфеткой, одёрнул рясу и обвёл зал взглядом, в котором — я мог бы поклясться — прыгали весёлые чертенята. Совершенно непатриаршие, пацанские чертенята.

— Ну что же, — сказал он с весельем. — Если то, что мы сегодня ели, было лишь колодцем…

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— … то я с нетерпением жду турнира. Очень хочется посмотреть, как в твоём океане начнут тонуть столичные корабли.

Зал выдохнул и рассмеялся. Феофан повернулся к Илариону, и тот поднялся, опираясь на посох.

— Благодарю за ужин, Александр, — сказал Патриарх. — Ты накормил старика так, что он помолодел на двадцать лет. Один Бог знает, сколько это продлится, но сегодняшнюю ночь я буду спать как младенец.

Он пошёл к двери, и Иларион двинулся рядом.

У двери Феофан обернулся.

— И передай своему Гришке, — добавил он, — что крест мне натирает только летом. Зимой — терпимо.

Иларион рядом с ним издал звук, который мог быть кашлем, а мог быть смехом.

Они вышли.

За ними потянулись остальные — Демидов, Вершинин, Голицын, купцы, их жёны. Каждый, проходя мимо меня, говорил «спасибо», «великолепно», «ждём турнира». Мстислав пожал мне руку и задержал её на секунду дольше, чем нужно. Зотова кивнула, а в её ледяных глазах мелькнула теплота. Лоренцо пожал мне руку и тепло попрощался.

Последним уходил Елизаров. Он остановился в дверях, обернулся, посмотрел на меня и покачал головой.

— Рыжая зараза, — сказал он с восхищением. — Океан. Надо же.

И вышел в весеннюю ночь.

Я стоял посреди пустого зала. Бумажные фонарики догорали, оплывая тёплым воском. Из кухни доносились голоса моих пацанов, звон посуды и Тимкин смех.

Варя подошла и встала рядом. Положила руку мне на плечо.

— Хороший вечер, — сказала она.

— Хороший, — согласился я.

Через неделю мои четверо пацанов в белоснежных кителях выйдут на арену против лучших поваров державы. И покажут им океан.

А пока — мыть посуду.

Глава 14

Утро началось с того, что дверь моей комнаты тихо скрипнула. Я только-только проснулся, когда на пороге нарисовался Гришка.

Уже умытый, одетый, а непослушные вихры старательно зачёсаны назад. Он переступил порог и замер, как часовой на боевом посту.

— Ты чего ни свет ни заря вскочил, мелочь? — спросил я.

— Куда вы едете, туда и я, — заявил Гришка. Он попытался сказать это басом, но голос дрогнул и дал петуха. — Я повар. Мне надо знать, где будет арена.

Я поднял взгляд, разглядывая насупленные брови, упрямый подбородок, а в глазах — такая отчаянная, искренняя надежда, что внутри у меня всё перевернулось.

Я встал, подошёл к нему и, не говоря ни слова, просто сгрёб его в охапку. Обнял крепко, по-отечески, прижав к себе. Гришка на долю секунды задеревенел от неожиданности, а потом вдруг шумно выдохнул и вцепился в мою рубашку. Уткнулся носом мне куда-то в грудь и замер.

— Повар, значит? — тихо спросил я, взъерошив рукой его влажные волосы и возвращая на голову привычный бардак.

— Повар, — твёрдо донеслось снизу.

— Ну раз повар, тогда бери кафтан потеплее. На улице ветер, — я отстранился, заглянул в его счастливые глаза и легонько хлопнул по плечу. — И кушак нормально затяни, а то запнёшься на стройке о полы и нос разобьёшь — Варя с нас обоих шкуру спустит.

Гришка просиял так, словно ему только что подарили всю державу разом.

— Я мигом! — радостно выпалил он и пулей метнулся в коридор за одеждой.

А я смотрел на его удаляющуюся спину и понимал: этот мелкий шкет незаметно врос в мою жизнь так глубоко, что я уже не представляю без него ни свою кухню, ни свой завтрашний день.

Варя ждала у крыльца — в своём тёмном платье, с убранными волосами и той самой прямой спиной, от которой я каждый раз внутренне удивлялся. Когда она успела стать такой? Ещё недавно носилась по трактиру с подносом и орала на половых, а сейчас стоит, как столичная боярыня, и ждёт, пока за ней приедут.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе. Гришка с нами.

— Я знаю. Он мне об этом в пять утра сообщил.

Из-за угла появился Михаил Игнатьевич в своём неизменном скромном кафтане и таким деловитым лицом, будто он снова городом управлял. Впрочем, он и управлял — до Белозёрова. А теперь управлял снова, только негласно, совмещая должность управляющего Слободки с тем, что в прошлой жизни я бы назвал И. О. мэра. Совет Господ его в этой роли не утверждал, но попросил о помощи.

— Доброе утро, Александр, — он кивнул мне, Варе и Гришке, которого оглядел с лёгким удивлением, но ничего не сказал. Привык. К Гришке все привыкали — сначала удивлялись, потом смирялись. — Готовы? Транспорт ждёт.

— Транспорт, — повторил я с усмешкой.

Мы вышли на центральную улицу Слободки, и я увидел наш транспорт. Вернее, первую в истории Вольного города линию общественного транспорта.

Идею я подкинул на том самом заседании Совета Господ, когда мы обсуждали подготовку к турниру. Тогда город уже трещал по швам от наехавших гостей, улицы забились возками и телегами. Мы понимали, что когда начнётся турнир и хлынет настоящая толпа, всё это намертво встанет. Нужно было что-то делать.

И вот результат. На улице стояла, вместительная телега на усиленных осях, с широкими удобными лавками и полотняной крышей, натянутой на деревянный каркас. На облучке сидел возница в чистом кафтане по форме и ждал пассажиров. Рядом с телегой стоял вкопанный столб с деревянной табличкой, на которой углём было выведено: «Слободка — Посад — Торговые ряды».

— Третий день ходит, — Михаил Игнатьевич полез на лавку. — По четырем маршрутам. Люди сначала не понимали, потом распробовали — теперь в утренний час их набивается, как сельди в бочку.

Мы расселись. Гришка забрался первым и занял место у переднего борта, откуда было лучше всего видно дорогу. Варя села рядом со мной, Михаил Игнатьевич напротив — разложил свои бумаги на коленях и начал докладывать, пока телега тронулась и покатила по утренним улицам.

— По жилью, — начал он, листая записи. — Город забит, но мы держим ситуацию под контролем. Цены на постой взлетели в три раза, это ожидаемо, но ночёвок на сеновалах и в конюшнях нет — мы вовремя выкупили и переоборудовали дома в Слободке и по всему городу. Плюс посадские сами подсуетились, сдают комнаты. Расселили всех, кто приехал на вчерашний день, и ещё остался запас.