Путь Строителя 13 (СИ), стр. 16

Тобас отыскался у склада, среди вязанок железного дерева, и застал я его за занятием почти издевательским. Он расхаживал вдоль навеса и черкал угольком по дощечке, а перед ним рядами лежали разобранные по длине серебристые прутки. Считает, стало быть, ходки и прутки, серьезный человек, учёт вон ведет. Вот это ты вовремя, товарищ, пописать(ударение на «а»:) придумал, даже искать никого не пришлось.

— Тобас! — я потер руки и двинулся прямиком к нему. — Ну что, как дела?

Он обернулся, смерил взглядом мою улыбку и отступил на пару шагов.

— Мне не нравится, что ты спрашиваешь, как у меня дела, и не нравится, как ты при этом улыбаешься, — Тобас прищурился. — Даже не знаю, что из этого хуже. Дела шли хорошо, вон, считаю, сколько принесли и сколько еще принести надо. А ты с какой целью интересуешься?

— Да мимо шел, гляжу, человек пишет, — развел я руками. — А я так и не выучился. Но написать кое-что надо, причем для самого командующего! Вот и решил подойти.

— Я тебе писарь, что ли? — он отмахнулся и вернулся к пруткам. — У меня своих дел хватает.

— Так это не столько для меня, сколько для деревни. Солдаты мне участок вытоптали, навес разломали, и это только начало списка. Там цифры выйдут такие, что твой отец печать два раза поставит и тебе же спасибо скажет, что столько всего написал.

— А что, много они там задолжали? — учет пошел заметно медленнее. — Хотя я таких бумаг всё равно никогда не писал…

— Что писать как раз придумаем, насчет этого даже не переживай, — махнул я рукой. — Единички с ноликами ставить умеешь? Вот и пойдем, это быстро.

— Ну раз для деревни… — Тобас сунул дощечку под мышку. — Ладно, пойдем. А бумага-то у тебя есть?

— Вот тут я как раз рассчитывал на тебя.

И рассчитывал не на пустом месте, свою бумагу в этих краях наладить можно, для нее почти всё есть, вплоть до котлов мыловарни, которые половину дня простаивают. Но это план на потом, а опись хочется составить сегодня, по горячим следам.

— Может, у отца возьмешь? Там пара листочков нужна, совсем немного. — попытался изобразить самую милую улыбку из возможных, от чего Тобас снова отшатнулся.

— Но…

— За мой счет, если покупать придется, — сдался я. — Или верну натурой, как дойдут руки до собственного производства.

— Эх, ладно. — обреченно махнул он рукой, — Только я спрошу, а не просто так заберу, понял? Если не даст, значит всё, второй раз просить не буду.

Он зашагал к отцовскому дому, а я приготовился к долгому ожиданию, староста человек занятой, да и бумага на дороге не валяется, довольно дорогая штука. Вот только вернулся Тобас буквально через минуту, с листами, чистой дощечкой под низ и даже пером с чернильницей.

— Ничего себе отец у тебя раздобрел, — оценил я ношу.

— Так это не отец, — Тобас выглядел растерянным. — Там у него Кральд сидит. Он почему-то заржал и всё это выдал. Правда, велел писать грамотно и обязательно в двух копиях, чтоб одну нашему лорду отправить.

— Ну, примерно так я и собирался, — на самом деле нет, но мысль и впрямь дельная, чем выше уйдет бумага, тем спокойнее ей лежать. — Что ж, тогда давай всё грамотно и местами даже по-честному.

На участок мы вышли через южный туннель, и уже от выхода стало ясно, что перечень получится длинным. Утром я всё это, конечно, видел, но одно дело скользнуть взглядом и уйти к сваям, и совсем другое идти с описью и считать каждую мелочь. Разгром лежал вокруг основательный, с душой, зверье в свое время работало куда халтурнее. Теми хотя бы двигал контроль жил и голод, а этих вел служебный долг, и разница в результатах бросалась в глаза.

— Начинаем с кирпичей, — я подвел Тобаса к останкам ближайшего ряда сырца. — Бурые отдельно. Раз, два, три… — покойники лежали ровно там, где их застали сапоги, так что счет продвигался бодро. — Тридцать восемь штук. Вписывай: насыщенные Основой бурые жаропрочные кирпичи, без рун, на стадии полного засыхания, готовы к обжигу. По два серебряка за штуку.

— Да ну? — записывать Тобас начал, но перо притормозило. — Аж по два? Чего так дорого-то?

— Сходи на рынок, купи насыщенный Основой кирпич дешевле, — подметил я.

— Ну да… логично, — перо снова ожило. — Тогда остальные тоже по два? Они ж тут все насыщенные, как я понимаю. Мне так отец говорил, по крайней мере, сам не чувствую, если честно.

— Некоторые насыщены слабовато, — признал я. — Но цену это не меняет. Те что из речной глины отдадим по серебряку, и то лишь оттого, что обжига еще не видели. Давай считать…

Записи прервались надолго, сырец мы пересчитывали вдвоем, сбиваясь и начиная заново, и насчитали двести одиннадцать штук, раздавленных без всякой надежды на переформовку. Дальше взгляд зацепился за обожженные штабеля, и на этом я даже присвистнул.

— Опаньки, они и готовое трогали! — я ткнул в сторону раскуроченных рядов. — Записывай: три обожженных кирпича треснули, по полтора серебряка. Штабеля разбросаны, восемнадцать штук. Укладка штабеля это один человекодень, значит, десять медяков за штуку, итого серебряк и восемьдесят медяков.

— Человекодень… — Тобас попробовал слово на вкус, хохотнул и заскрипел пером уже с азартом.

В прошлой жизни я считал бы человекочасы, но часов здесь нет ни у кого кроме меня, так что придется мерить человекоднями. Звучит как порода зверя, согласен, зато поденный счет тут понимает каждый, от старосты до последнего копателя, и придраться к нему не сумеет даже столичный писарь.

Дальше пошли по участку, я диктовал, Тобас скрипел. Начинал он размашисто, во весь лист, потом бумага стала стремительно заканчиваться, почерк сжался до мелкого, а вскоре строчки полезли на края и перебрались на обратную сторону.

— Ох… — у угольной ямы я остановился.

Глиняный купол над ней обрушился внутрь, тяга пошла вольная, пиролиз перешел в обычное горение, и большая часть закладки выгорела дотла. Остается надеяться, что дожигало оно в этот раз что-нибудь недорогое.

— Вот тут, конечно, недоказуемо… — купол ведь и сам мог обвалиться, глина трещины копит без посторонней помощи. Только легче от этого не становится, уголь потерян, а вместе с ним и целый день ожидания. А это потенциально простой двух кузниц, производства извести, обжига кирпича…

— Ну так что, пишу? — оживился Тобас. — Уголь тоже вносить? И почем яма?

— Говорю же, недоказуемо. Оно и само могло обвалиться. — оставалось только тяжело вздохнуть и смириться, — А сумма там приличная, особенно если горело железное дерево.

— Так это… — Тобас завис на мгновение. — Мульб же видел!

— О! А это меняет дело, — обрадовался я. — Только откуда ты знаешь, что он видел?

— Так это ж Мульб.

— Убедил, вписывай как свидетеля. — махнул рукой, — Считаем: яма это один человекодень, глиняный купол еще полдня. Деревья натаскать, три человекодня. Сверху простой места под яму, ну и сам выжженный уголь, итого…

— Золотой пишу, — не выдержал Тобас. — Всё, хватит расчетов. Мульб видел, что ущерб преднамеренный.

— Давай хотя бы пятьдесят серебряков, чтоб совсем уж не наглеть. Может, там сосна догорала, это у Сурика спрашивать надо.

— Эх… — он повздыхал о несбывшемся золотом, прикусил язык и вывел цифру мелко.

Пока мы мерили разгром шагами, мысли то и дело улетали вперед. Можно ведь сходить и в лагерь, описать заодно, что армия натворила на общинной земле, ямы под колья, кострища, вытоптанную траву до самого леса, которую могли бы кушать барашки. А то жрут они каждый за троих, очень прожорливые сволочи.

Прикинул и отбросил, мелочно выходит, да и земля не моя, пусть у старосты голова болит. Хотя один лагерный пункт в смету просится вполне законно, солдаты на днях прошагали прямо по свежей заливке канавы у столба силы, и свидетель имеется, Хорг орал на них полдня. Стражник у ворот подтвердит, у него от того ора до сих пор звон стоит. Но это прибережем, начнут наглеть дальше — припомню всё разом.

Смета тем временем росла не по дням, а по минутам. Следом за кирпичом посчитали навес, где выбили стойку и просадили угол кровли, а это жерди, перевязка и два человекодня работы. Куча глины с соломой тоже не сама себя сюда принесла, ее месили и таскали работяги, а солдаты раскидали ее в поисках клада, так что вписали перемес заново и просушку, отдельной строкой пошла очистка от следов доблестных сапог.