Я подарю тебе новую жизнь (СИ), стр. 41

— Приехали… — прошептала она, уткнувшись носом ему в грудь.

— Ага, — хмыкнул Стахович.

— Наш первый Новый год, — заметила Леся, чувствуя, как слезы текут по щекам, хоть улыбка не сходила с лица.

— Ма, я тоже, вообще-то, здесь! — возмутился Богдан, скидывая рюкзак. — А ты на меня секунд пять посмотрела, и все. Я ревную.

— Иди сюда, глупый, — засмеялась Леся, протянув к нему руку.

Богдан обнял ее с другой стороны, неловко, бережно. И на короткий миг она оказалась между ними. Между сыном и мужчиной, которого любила так долго, что уже и не представляла себя без этого чувства.

— Как там моя сестренка? — пощекотал Лесю по животу, а сам на отца зыркнул. Парню было сложно уложить в голове, как это они умудрились. И о чем вообще думали на старости лет? Он так и сказал, ага — на старости, когда узнал, что они залетели. Олеся потом долго вспоминала, как вытянулось лицо Стаховича после тех слов. Ох, они ее и насмешили!

— Смотрите, кто приехал! — прокричала Леся, заводя сына за ручку в комнату.

— О, внучок! — обрадовался Игорь, вскакивая. — И этот при нем, — прокомментировал, будто кто-то мог Стаховича не заметить.

— И тебе добрый вечер, Игорь, — сухо отозвался Олег, не выпуская Лесю из рук.

— Вика! Тащи ребятам тарелки! Хотя нет… Погоди. С тобой много народу?

— Спасибо, Игорь. Они сами разберутся, — усмехнулся Стахович, здороваясь за руку с Мишей (Леся до сих пор гадала, чем тот удостоился такого к себе отношения), и с недоумением косясь на Степана… Стахович прищурился. Леся почувствовала, как у него напряглись мышцы.

— Знакомьтесь, Степан. Наш постоялец. Он обломался тут рядышком, — затараторила, недоумевая, ну не ревнуют же ее, в конце-то концов! — А вы как добрались? Без приключений?

— Да нормально добрались. Олег, — все же пожал он протянутую руку гостя, пялящегося на Стаховича с открытым ртом. Ну-у-у… Так-то да. Олег хоть и снял свой извечный костюм, особенно не маскировался.

— Ой, блин… Мы из-за вас чуть речь президента не пропустили! — хитро глядя на гостя, заметил Игорь и щелкнул пультом.

— Да-да, включай скорее! Нельзя пропустить речь, — присоединилась к мужу Виктория. Богдан хмыкнул, наваливая себе полную тарелку салатов. Стахович закатил глаза и потянулся за бутылкой шампанского, попутно смерив будущего тестя несколько задумчивым взглядом.

Только хлопнула, выстреливая, пробка, как началась трансляция. На экране после короткой заставки возник Стахович. Собранный. Выбритый. В строгом костюме и при галстуке. С правильно выставленным светом, серьезным взглядом и елкой где-то на заднем плане он так мало походил на того живого, усталого мужика, который сидел сейчас за Леськиным столом и наливал ей в бокал безалкогольное шампанское, что она не сдержалась и прыснула.

— Тс-с-с, — шикнул Игорь. — Президент говорит.

— Да ладно, — буркнул настоящий президент, даже не соизволив повернуть голову к телевизору. — Каждый год одно и то же. Им что, другую речь написать сложно?

— Ага! — тут же подхватил Игорь, радуясь найденному в лице зятя союзнику. — Черте шо! Слушать невозможно. Стабильность, развитие, забота о гражданах… Да перевешать там полправительства надо. Одни гады и коррупционеры!

Вика подавилась мандарином. Богдан заржал так громко, что чуть не уронил вилку. Леся закрыла лицо ладонью, чтобы не рассмеяться вместе с ним. Олег под столом сжал ее колено. Ненавязчиво. Собственнически. Привлек к себе, положив ладонь на живот.

Речь закончилась, забили куранты, разбудив маленькую Ладу.

— Видно, не захотела пропустить праздник, — вздохнула Марина, порываясь встать.

— Так, ешь! — остановила ее Леся. — Я за ней пригляну…

Леся осторожно подняла малышку. Та была теплая, сонная, тяжеленькая и пахла молоком… Оказавшись у нее на руках, Лада причмокнула губками и почти сразу стихла.

— Вот так. Хорошая девочка… — прошептала Леся, покачивая ее. И вдруг поймала на себе взгляд Стаховича. Замерла, подумав о том, что пусть это пока не их ребенок, у себя в голове она много раз представляла именно эту сцену. По коже побежали мурашки.

Извещая о том, что праздничная готова утка, пропищала духовка…

— Подержишь? Мне надо выключить гриль…

Не давая Стаховичу времени на раздумья, Леся сунула малышку в руки любимого мужчины. Явно к тому не готовый, он неуклюже ее подхватил. Олеся улыбнулась, потрепала кроху по выкатавшемуся пушку на макушке и пошла на кухню, обернувшись лишь у самой двери, чтобы посмотреть на неподвижно сидящего Стаховича — мрачного и какого-то совершенно растерянного. Малышка открыла мутные сонные глазки, посмотрела на него без малейшего почтения к должности и чихнула. Олег широко улыбнулся. Гостиная взорвалась смехом.

Если бы он почаще к ним приезжал, если бы был таким, возможно, предстоящие два года дались бы ей чуть легче… Впрочем, Леся и так не жаловалась.

Эпилог

Самым сложным в этом всем было — решиться.

Потому что одно дело — рассуждать о переменах в теории, обнимая ночью любимую, желанную женщину. И совсем другое — действительно взять и отказаться ради того, чтобы с ней быть, от прежней жизни.

Поначалу он испугался. По-настоящему, как самый последний трус, которых Стахович так презирал. Испугался до холодного пота между лопаток. Им-то лет сколько! Ладно Леська, а он?! Кого там он мог ей сделать в свои пятьдесят с хвостиком? Риски возможных осложнений у ребенка увеличивались с каждым прожитым годом родителя — и даже он, далекий от таких вещей, это доподлинно знал.

А потому Олег поднял на уши лучших генетиков. Его нерожденная дочь еще в утробе прошла такой чекап, который нормальные люди и за всю жизнь не проходят. И он ожидал результатов обследования плода, переживая все в одиночку, не смея делиться своими страхами даже с Лесей, чтобы не вгонять ту в еще большую депрессию, из которой она лишь начала потихонечку выкарабкиваться.

Врачи заверили его, что с ребенком все в порядке, лишь перед праздниками. Стахович немного выдохнул, но… Не сказать, что смирился с происходящим тут же. По правде, его и теперь регулярно крыло. Порой Олега охватывал такой ужас, которого он не испытывал, даже когда ему на заре карьеры блатные как-то приставили к виску ствол. Там только адреналин шпарил, тут же… Он просыпался среди ночи и лежал, глядя в потолок, пытаясь честно ответить самому себе на один простой, но важный вопрос — способен ли он на другую жизнь в принципе. Нужна ли она ему… такая? Тихая, обычная жизнь… Сможет ли он отказаться от власти? От совещаний, охраны, разъездов, переговоров, давления извне…

Сможет ли он добровольно променять это на детские бутылочки, бессонные ночи и жизнь в приморском захолустье, где главной катастрофой года мог стать банальный обрыв проводов?

Нет, какая-то часть его этого даже хотела. Хотела до одури. До ломоты в груди. Иногда он приезжал к Лесе после особенно тяжелых недель — выжатый, злой, с гудящей головой — и вдруг ловил себя на том, что ему физически не хочется уезжать обратно. Ему хотелось остаться. На этой кухне. Хотелось слушать море и ругаться с Игорем, который, похоже, вознамерился отыграться на Стаховиче за все годы, что он морочил голову его дочке… Трогать ее живот, в котором рос его ребенок. Его девочка… И просто плыть по течению.

Но так же он не мог не думать о том, как быстро ему это надоест. Не Леська. И не дочурка… А сама эта тихая жизнь. Сможет ли он расслабиться и не заскучать по реально важным делам? Сможет ли довольствоваться малым? Вся его личность выстраивалась вокруг культа власти и денег. А рядом с Лесей вся эта конструкция начинала трещать. Она делала его мягче. Живее, да. Но и слабее тоже. Уязвимее…

На каком-то очередном экономическом форуме Стахович краем уха услышал лекцию известного нейробиолога. В ней утверждалось, что для мозга не существует простых и сложных задач. Есть лишь знакомые и незнакомые.

Так вот, вся прежняя жизнь Стаховича была знакомой до последнего винтика. Он знал, как продавить нужное решение. Знал, когда надо улыбнуться, а когда — одним взглядом вморозить человека в пол. Знал, как просчитывать риски на несколько шагов вперед. Как держать удар. Как выживать. И как побеждать даже в самых сложных битвах.